Виктор Котляров (viktorkotl) wrote,
Виктор Котляров
viktorkotl

Очень личное. Окончание.


    …Проснулся от того, что сердце забилось быстро-быстро, словно хотело вырваться из груди. Вот-вот вырвется и заживет своей жизнью - отдельной от меня и без меня. Зримо увидел его на кровати - трепыхающееся и пульсирующее кровью, даже руки протянул неосознанно, чтобы оно не упало с кровати. На пол, в пыль... А надо было тянуть их к груди – держать. Двумя руками. Долго-долго сидел на кровати прижав руки к правой стороне груди, сцепив их замком. Чего хотел удержать, сам не понимаю. А оно все стучало и стучало, рвалось и рвалось наружу, словно ему было тесно и неуютно, словно оно хотело пожить своей собственной жизнью - вне тела, вне оболочки, вне меня. Разве уже пришло время ему говорю, разве уже пора настала? А оно не успокаивается, а оно бьется, неутешное. Эй, говорю, ну давай будем честными - если ты получишь свободу, то я получу могилу, будешь ты, но меня не будет. Нет, не будет тебя и меня, ничего нашего не будет. Мир останется, но нас не будет. Никогда уже не будет. Придержи свой бег, успокойся. А оно не слышит, а оно рвется как конь, закусивший удила.

5a7974cd21ab01ab56ccbfe920efde12_1200_890_1

    В моей жизни уже было нечто схожее. Мы на лошадях поднимались на высокогорное плато. Я отстал от спутников - они скрылись за горой, а тут моему коню что-то привиделось, или его конский бог ему что-то нашептал - он рванул вперед, а  я, не ожидавший этого, схватился за удила и со всей силы потянул их на себя.     Конь вспрянул, замер, встал на дыбы и только мотал головой из стороны в сторону. И пена, розовая пена летела от него, а конь все не мог успокоится и дергался, и ржал, и бился, отступая и отступая туда, где была пропасть. Откуда она взялась, эта пропасть, ведь ее только не было, а теперь и спасения не было. Надо было лететь - вниз, в боль, в смерть. Я представил это на какое-то мгновение и закрыл глаза в ожидании неизбежного. Не знаю, что меня спасло в тот день - конь ли, провидение ли, тот ли, кто все определяет и располагает. Не знаю. Я не рассказал о том случае своим спутникам, он ушел в подсознание.
      Сердце чуть успокоилось, приутихло, словно услышало меня и стало просто ныть, напоминая, что оно есть, что мы вместе. Пока вместе. Так оно напомнило о себе позавчера, когда я пошел на кладбище проведать маму. Я шел по дороге и смотрел на памятники, на годы жизни людей, лежащих под ними и неосознанно отмечал: этот младше меня, и этот, и этот тоже. Боже мой, но они ведь все младше меня! Глаза почему- то выхватывали памятники только тех, кто был младше меня и кто-то невидимый укоризненно говорил: «Вот видишь, ты их пережил, ты идешь по земле, а они лежат в ней. Чем ты это заслужил?».
      А потом я пришел к маме, стоял у мраморной черной надгробной плиты, гладил ее рукой… Потом  начал вырывать траву – от дождей она за время, прошедшее после пасхи, вымахала до пояса. Как много выросло ее около родных мне могил… Как их много – этих могил, людей, которых я знал, любил, принимал и не принимал, обижал, случалось. Вспомнил, как отец, которого я всегда ждал по вечерам, за которого волновался, пришел за полночь, пришел после застольной встречи с друзьями, и я ему что-то резкое и безжалостное высказал. И обидел, сильно обидел. Он молча сидел на диване, сидел с закрытыми глазами и я был уверен, что он заснул. А потом он встал, взял лист бумаги и долго писал что-то крупным почерком, очень крупным. Молча положил на стол. Я только утром смог прочитать написанное. Там было всего несколько слов, как сейчас помню, всего несколько избитых сентенций, врезавшихся в память: «Не спеши судить - старайся понять», «Не плюй в колодец, еще пригодится»... Боже, как мне стало больно. Я вернулся в свою малюсенькую комнатку (это было еще на старой квартире, когда у нас было три небольших комнаты), уткнулся лицом в подушку. Бедный мой отец, почему тебе так мало было дано.
      Я лежал и вспоминал то, что нас связывало. Когда мне было лет двенадцать, соседский мальчишка кинул в меня камнем и разбил голову, кровь прямо-таки струей полилась. Отец нес меня на руках, а на пылающей от июльской жаре земле оставались капли крови, Дорожка из капель. И еще других капель. Не красных, черных, так заметных в пыли. Это были слезы. Мои. Но их было слишком много. Значит, и отца. Значит? Мальчишки потом смеялись: твой отец плакал, когда тебя нес к скорой помощи, мужик и плакал. А мне было стыдно, боже мой, мне было перед ними стыдно за отца, проявившего родительские чувства , мне хотелось, чтобы он врезал моему обидчику оплеуху, это виделось более достойным мужским поступком. Помню, как выяснилось, что мне не в чем идти на выпускной в восьмом классе - не было белой рубашки, и отец, услышав это от матери, укорявшей его, молча встал, ушел, но вскоре вернулся. Вернулся с белой нейлоновой рубашкой, которые тогда только появились и стоили очень дорого - 20 рублей при 80-рублевой маминой зарплате  учителя истории. Конечно, размер оказался не мой, но как я гордился этой рубашкой - первой вещью, купленной мне отцом.
      Вспоминал об этом, вырывая траву у его могилы, раздирая в кровь руки, так как среди травы оказались побеги шиповника, но я методично шел от могилы к могиле - мама, тетя  Нюся – сестра отца, папа, бабушка – его мама, дядя Ваня – его брат. А потом я встал напротив могил и сказал: мама и папа, простите меня за все, мои любимые мама и папа, простите, что был я ни то, ни се,  никогда у вас не спрашивал совета - никогда и ни о чем. Но сегодня спрашиваю: мне надо принять важное решение, оно так неожиданно, оно встало мгновенно, возникнув ниоткуда, по большому счету мною и спровоцированное, но так уж случилось и теперь оно каким-то образом связано с вами, вернее с тем, что могу встретится с вами. Но я побоялся их спросить, может, знал, что они не ответят. И они не ответили. Ведь мертвые не могут решать за живых.


   А потом я шел пешком с кладбища и моими спутниками были стихи. Мало кто знает этого поэта, да и сам я до недавнего времени не знал о нем. Знал о драматурге Александре Гельмане, том самом, что написал пьесу «Мы, нижеподписавшиеся…», прорвавшуюся даже на наши провинциальные театральные подмостки. Как давно это было. Пьеса забыта, а Гельман оказывается жив. И даже пишет стихи в свои 80 лет::

«Во сне я кричал и требовал:
«Покажите ту ночь, которая
После смерти моей наступит,
Я хочу переспать с ней, вы слышите,
Переспать с ней хочу, пока жив!»
   И сменяя их, как перекличка душ, рвались  строчки Семена Кирсанова, любимого мною Семена Кирсанова, с «Зеркалом» которого я не расстаюсь уже целых 42 года:
«Смерти больше нет.
Есть рассветный воздух. Узкая заря. Есть роса на розах.
Струйки янтаря на коре сосновой. Камень на песке. Есть начало новой клетки в лепестке.
Смерти больше нет.
Будет жарким полдень, сено - чтоб уснуть. Солнцем будет пройден половинный путь.
Будет из волокон скручен узелок,- лопнет белый кокон, вспыхнет василек.
Смерти больше нет!
Родился кузнечик пять минут назад - странный человечек, зелен и носат:
У него, как зуммер, песенка своя, оттого что я пять минут как умер»...

    Сборник Гельмана называется очень прозаично – «Костыли и крылья». Вот так вот – всю жизнь мечтаешь  о крыльях, а обретаешь лишь костыли:
«Далеко, высоко, выше выси,
поживают Никто, Никогда и Нигде,
они давно зовут меня в гости,
хотят прислать за мной самолет.
Я вчера отбил им телеграмму:
«Никакого самолета не надо,
я скоро сам взлечу, как ракета,
меня везут уже на взлетную площадку»
    Получается, она уже видна, взлетная площадка, ведущая на встречу  с тем, кто НИКТО, с временем НИКОГДА, с местом, что НИГДЕ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments