Виктор Котляров (viktorkotl) wrote,
Виктор Котляров
viktorkotl

Очень личное

    Я не стал перечитывать и даже править то, что вышло на одном дыхании: как оно вылилось так и воспроизведено, без фальши и выдумки. Конечно, у этого текста как и у всякого другого есть адресат.
    Сегодня исполнилось 90 лет со дня рождения моей мамы – Николаевой Марии Васильевны. Моей бедной мамы, так безжалостно вырванной из жизни. Вечером 1 апреля 1997 года около 9 часов  я позвонил ей и поинтересовался все ли у нее в порядке, услышал «да» и со спокойной совестью положил трубку. А спустя какие-то 20 минут позвонила сестра и сказала, что маму сбила машина. Я бежал по улице  и пытался остановить пролетающие мимо машины. А они все как назло проезжали мимо. Одна за другой – мимо. Сигналили, но не останавливались. Так и не помню – доехал я до больницы или добежал, хотя расстояние было километра три-четыре. Скорее, добежал. А потом была больница, коридор, стояние у операционной… Нет, не так –  я все-таки успел в приемный покой, куда привозили пострадавших и увидел маму на каталке. Она лежала раздетая и еле-еле прикрытая простыней.

 
    Ее тело было таким маленьким и таким белым, что у меня слезы сами хлынули из глаз. Я не мог их остановить. Потому что знал – мамы больше нет. Вот она рядом, еще дышит прерывисто и тяжело, она без сознания, но жива. Но уже ее нет в нашей жизни. Жизнь у нее отобрали. Я пытался привлечь чье-то внимание, чтобы маму скорее отвезли в операционную. Но все проходили мимо и лишь отмахивались от меня, говоря, что ее сейчас заберут. Словно они все знали, что маме уже ничего не поможет. Нет, они, конечно, не знали, просто мама моя, моя единственная родная мама была им глубоко безразлична, она была чужой в их жизни. Как чужим был и я.
      Я вместе с медсестрой докатил коляску до лифта, держа мамину руку в своей. Она была холодной и безжизненной,  она просто лежала, мама совсем затихла, и я стал раз за разом произносить про себя: «Мама, мамочка, ты только не умирай, ты только поживи, сейчас тебе сделают операцию, все будет нормально, все снова будет нормально, все будет хорошо». Кому я это говорил? Ей или себе? Ведь она не слышала меня и не могла слышать, будучи в беспамятстве. Просил ли я Бога, чтобы он оставил ей жизнь? Не помню, все это слилось в один страшный миг. Мама и струйка крови, стекающая из ее головы по седым волосам – у мамы рано появилась седина и вначале она ее закрашивала, а потом перестала. Нет, струйка не стекала, она застыла и в полутемном коридоре (не горело несколько лампочек) я не сразу ее заметил. Я гладил маму по волосам, а застывшая струйка крови все время мешала мне провести руками от макушки до низу. Простыня сбилась и оголила с краю мамино тело. Боже мой, какое оно было белое и маленькое, совсем как у девочки подростка. Мама так и осталась худенькой, какой она была всегда, а ростом она не вышла – где-то чуть больше 150 см. Впрочем, я даже не знаю, каким был ее рост, каким вес. Очень маленькая, очень хрупкая и легкая, совсем девочка, вот только волосы седые говорили, что она уже много пережила, да руки – последнее время ее мучили они очень, искорежились от подагры, она все время поглаживала их, словно это могло уменьшить ее боль. Все время перед глазами, как она поглаживает руки, думая о чем-то своем.

    О чем она думала? О не сложившейся жизни – странной, мимолетной, безрадостной. Были дети – я и сестра, была работа, а счастья не было. Счастье было где-то и у кого-то, у нее не было, так уж сложилось – они были с отцом далеки друг от друга: интересами, кругом общения, даже физически. Я сильно из-за этого переживал, особенно в переходном возрасте. Переживал, когда отец поздно возвращался домой. А он всегда возвращался поздно. Я лежал в постели и считал до ста (почему-то был уверен, что когда досчитаю, он придет), вот уже восемьдесят, а его нет, я замедляю счет, а его все нет, я как бы сбиваюсь и начинаю где-то с середины, а его все нет, тогда я начинаю мысленно представлять: вот отец свернул на нашу улицу, вот он подошел к дому, вошлел в калитку. Сейчас постучит в дверь, но никто не стучал. Мы уже получили квартиру на Горной. В то время на ее окраине, где не ходили автобусы и ночью было тихо и опасно. Да, отец получил квартиру – двухкомнатную вместо трех, он ждал ее лет пятнадцать, а его подсидели – коллега по работе, который подключил всех и редакции дали не трехкомнатную, а две двухкомнатные и отцу ничего не оставалось, как согласиться. Мама плакала, но что она могла поделать и что мог сделать отец. Когда мы переезжали, зал решили оставить свободным, но где тогда жить отцу? И отец спал в зале, а мы втроем в другой комнате – два книжных шкафа поставили посредине, перегородив комнату, оставили проход, в первой. так называемой половине, поставили две кровати параллельно (для мамы и сестры), а в другой половине (в комнате было 18 метров) перпендикулярно к окну диван, на котором спал я. Так мы жили несколько лет. Не помню, чтобы мама с отцом ругались особенно часто – отец частенько приходил навеселе (друзей было много, спаивали его безбожно – у него было лучшее в газете да и республике перо и его, перо, коллеги эксплуатировали безжалостно: материалы в большинстве своем выходили за двумя подписями, но писал всегда только отец. Писал он по ночам – достаточно разборчивым, красивым почерком, за ночь создавал из фактов имеющихся в блокноте маленький шедевр. Понятно, что не из блокнота. А из сердца материалы, которые трогали людей. Он был хороший журналист, мой отец, даже очень хороший.

     Они были с мамой совершенно разные, абсолютно несовместимые, было непонятно, что их связало и держало. Я, будучи маленьким, думал, почему бы характер мамы не передать отцу, как бы хорошо нам жилось.     Одной из проблем была постоянная нехватка денег – жили на зарплату отца и мамину, учительскую. Когда перевозили мебель на новую квартиру, было стыдно перед людьми – такими старыми и обшарпанными гляделись наши шкафы и кровати. Кто-то даже сказал: «Стоит ли, Котляров, такую рухлядь поднимать наверх»» Я видел,  как отцу было обидно – он отшутился, но лицо потемнело. Наверное поэтому он находил отдушину в вине. Его, талантливого по природе человека, все время давили и били: не назначили редактором «молодежки» в 1953-м, потому что редактора подбирали по национальному признаку, не приняли в дипломатическую академию (он уже получил подтверждение о зачислении), потому что еще один коллега написал письмо в ЦК, где напомнил о кулацких корнях Николая Котлярова. И отца не приняли, а приняли этого человека, но от академии он не стал умнее. Дипломная работа отца (переплетенная) еще долгие годы валялась среди старых газет. Потом была другая газета, сотоварищи, которые поняли, что Николай безотказный человек, особенно если его угостить. Удивительно, эти же самые люди потом сигнализировали в обком партии, когда отца должны были повысить до заместителя редактора, сигнализировали как о непролетарском происхождении (дед, умерший на Соловках, все время напоминал о себе), так и о склонности к пьянству. Но отец не был пьяницей, он просто находил в спиртном забвение и успокоение, когда можно было не вспоминать о не сложившейся жизни.

   Самое интересное, что когда меня в 1980 году должны были сделать редактором «молодежки» и что-то помешало, отец и я были уверены, что причина в национальности, но это оказалось не так. Во время путча, когда личные дела, хранящиеся в партийной комиссии, уничтожались, мне показали мое, а в нем письмо от уже моего  коллеги, напоминавшего о том, что дед Виктора был врагом советской власти и раскулачен, здесь же отдельной строкой упоминалось, что Котляров старший попивает и Виктор может пойти по его стопам.
Так вот они и жили. Мои родители – ссорились (помню в детстве бабушка все время спрашивала, ругались ли папа с мамой или нет и я всегда кивал утвердительно головой), мирились, в последние годы даже ездили вместе за границу (я доставал им путевки, это было раза два-три, они привозили палас, сервиз, еще что-то дешевое, надрываясь и мучаясь, потому что в своей жизни никогда не видели благополучия и достатка). Так и жили – вне друг друга, а оказалось, что без друга не могут.

   Я молил Бога, стоя на лестнице, продлить мамину жизнь, но он не слышал меня, вероятно, я не настойчиво просил. А потом маму привезли домой и отец изменился на глазах. Я остался в эту ночь с мамой один – отец вместе с двоюродными братьями был в соседней квартире, они пили, мои непутевые братья, ушедшие практически следом за отцом, пили вместе с «дядей Колей» и я не мешал им. О чем я думал, сидя рядом с мамой?      Я пытался говорить с ней, но она меня не слышала, я пытался звать ее, но отклика не было, я пытался уверить, что ее душа здесь, в этой комнате, но не мог и не смог достучаться до нее. Так она и ушла, не сказав мне самого главного, что любила меня и мою сестру больше жизни. Так она и ушла, не услышав от меня слов любви и признательности. Я как-то написал и опубликовал в газете заметку о ней, но эти слова так и не смог сказать вслух.      В тот день первого апреля, когда я звонил ей вечером, они тоже не прозвучали. Зачем, ну зачем она вновь вышла на улицу! Сестра сказала, что мама, открывая дверь, сказала, что не догуляла и вновь пошла во двор. Во двор, а оказалась на улице, на пешеходном переходе, где ее сбил водитель,  руководитель телевизионной мастерской «Горизонт» (в то время востребованная должность), который смог за то время пока мы спасали отца полностью уничтожить улики и уйти от ответственности. Его никак не наказали, а я ничего не смог сделать, сказали, что уже поздно, улик нет – он разобрал машину.

   Этот человек приходил ко мне, предлагал деньги за мать – четыре тысячи рублей (по тем временам четыре миллиона), приходил в тот день, когда я сидел у гроба матери. Как пришел, так и ушел со своими деньгами. А потом были похороны и отец шел за гробом – пьяненький, не понимающий что происходит, в тапочках на голу ногу. Я смотрел на эти тапочки и понимал, что это конец, что отца уже тоже нет. Он действительно уже на следующий день стал загинаться буквально на глазах – больница,  сиделка, в которой он видел мать и даже попросил, даже называл ее Марией. И ушел – ушел ровно на сороковой день после смерти мамы.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments