Виктор Котляров (viktorkotl) wrote,
Виктор Котляров
viktorkotl

«ЛЮБЛЮ И ПОМНЮ» ч.2

  Любовь не выбирает время и не подстраивается под него: что ей революции и народная смута – она сама революция: смятение чувств и изменение смыслов. Рушится мир, а мысли будущего писателя о другом: «Накануне народного съезда представителей трудящихся Кабарды и Балкарии (здесь же Чхеидзе уточняет, что «он был назначен на 21 марта,  о чем извещали большие плакаты», но память его немного подводит – на самом деле первый народный съезд представителей трудящихся Кабарды и Балкарии, провозгласивший советскую власть и избравший Нальчикский окружной народный совет, состоялся 18 марта 1918 года. – Авт.) «Пани» и я сидели в благоуханной тишине вечера на скамье, поблизости от дома, где я жил. Уже цвели розы, и  в этот вечер, как и во все вечера, когда мы встречались, я был вне земли, вне событий, которые на ней совершались, – был в далекой стране, сотканной из видений, блаженных образов и полнозвучных чувств, принадлежавших ей, избраннице.
     Счастлив тот, кто хотя мгновенье побывал в этой призрачной стране.  Тишину нарушил голос – этот голос назвал мое имя – этот голос принадлежал моей сестре, Варваре. «Что-то дома случилось? Почему внезапно приехала?»


   Я отчетливо помню эту минуту, ибо с этой минуты началась моя «страда», сопровождавшая меня – с более или менее длительными перерывами – всю жизнь.

шаляпин


  В самом деле я строил планы поступить в Тбилисский университет (предполагалось, что «Пани», она окончила Миланскую консерваторию, легко получит ангажемент в оперу).
В эти недели и месяцы моя внутренняя жизнь целиком была заполнена одним чувством – чувством к «ней», к «Пани». С большим риском, преодолевая стоверстное пространство между Моздоком и Нальчиком, мы виделись с ней дважды».

   Действительно виделись будущий писатель и Пани весьма редко: шла гражданская война, Чхеидзе, воевавший на стороне «белых», в этом и в последующем 1919 году являлся личным адъютантом начальника Кабардинских частей генерала Заур-Бека Даутокова-Серебрякова.
   «Накануне ухода, – вспоминает дальше писатель, – в первых числах марта (1920 года – Авт.), в большом зале Реального училища состоялось, можно сказать, прощальное собрание. Правитель, князь Тембот, обещал вывезти всех желающих, обеспечить их подводами и провиантом до прихода в Грузию. Решено было отступать через Владикавказ и Дарьяльское ущелье в Грузинскую Республику, правительство которой из гуманных соображений обещало принять беженцев. Фактически в Грузию направлялись вооруженные части, но существовала договоренность, что на границе они сдадут оружие.

   Выступали ораторы – за и против массового ухода. Впервые с февраля 17-го года на многочисленном собрании не слышались митинговые речи, все говорили спокойно, даже с грустью: словно кого-то хоронили».
На том собрании, состоявшемся в здании Реального училища, он был не один – сидел среди «публики», рядом с Пани. Держал ее руку – хотелось на всю жизнь сохранить ощущение ее нежного тепла. Мы тихо обменивались незначительными словами. А в думах вопрос: неужели прощание навсегда?»

    Кем же была эта представительница прекрасного пола для Чхеидзе? Сам писатель отвечает на этот вопрос так: «Я любил, обожал эту женщину – за ее горделивую красоту, за ее пламенный, неукротимый нрав, за ее дивный дар – ее чудный голос, который звучал как будто из иного, не здешнего, мучительного и противоречивого мира. За то, что и она меня любила, правда, не всегда для меня понятной любовью. Между нами произошла только одна размолвка, оставившая неизгладимый шрам. Моя бывшая невеста Катя болела; ничто не предвещало близкий конец. В прошлом году, в этом самом зале, где мы сейчас сидели, на конец июня был назначен бал, и я обещал провести его с Пани.  К вечеру, часа за три до начала бала, Катя умерла. Я поехал к Пани, сказал, почему не могу быть на балу. А она уже примеряла новое бальное платье. Пани принудила меня пойти на бал, и я подчинился ее воле, но не танцевал, сидел за столиком, много пил и глядел на нее «страшными глазами»… Почему иные женщины не в состоянии уразуметь, что бывают разные любви. Можно ли сравнить тихое веяние воздуха с вулканическим взрывом чувств, стирающим грань между жизнью и смертью?»
Уже тогда, на балу, на котором душа Константина не могла найти успокоения, раздираемая болью и любовью, было ясно, что им не быть вместе. Никогда. Потому что Пани не любила человека, увидевшего в ней свой идеал, пронесшего свои чувства к ней через десятилетия. Она любила, если так выразиться,  свое чувство к нему и поэтому новое платье для нее было куда важнее чужой жизни.

   Так все-таки кто же эта женщина, чье имя так и осталось тайной для всех, кто соприкасался с Константином Чхеидзе? Нет сомнений, что это Ядвига Закржевская, приезжавшая каждое лето в гости к своей тете Софье Андреевне Закржевской, имевшей дачу в Долинске. В записанных Владимиром Кодзоковым воспоминаниях И. Б. Клишбиева (1896–1974) – воспитанника Нальчикского реального училища, человека, имевшего большие поэтические задатки, но чья судьба по причине дворянского происхождения Исмаила Бековича оказалась сломана репрессивными жерновами новой власти, оторвана от родной Кабардино-Балкарии, читаем: «В реальном училище в Нальчике был кружок по эстетическому воспитанию молодежи, где ученики-реалисты знакомились с музыкой и живописью. В училище нашими преподавателями были высокообразованные люди, среди них – француженка Леонтин Зюэрис, которая жи­ла на квартире в Долинске у Софьи Андреевны Закржевской. Племянница Закржевской, гостившая в то время в Нальчике, училась в московской консерватории, готовилась стать певицей. Ядвига была знакома с Ф. И. Ша­ляпиным. И от нее летом 1917 года и узнали мы о пребывании знаменитого певца в Кисловодске. Члены кружка по эстетическому воспитанию решили пригласить его в слободу Нальчик».

    Есть только одна нестыковка: Чхеидзе пишет, что  «Пани» окончила Миланскую консерваторию», а Клишбиев – московскую. Но это вполне объяснимо: Исмаил Бекович ошибся, ведь он общался с Ядвигой Закржевской, вероятно, раз-другой, а Костантин Александрович много лет и отлично знал ее биографию.

    Что же касается пребывания  выдающегося русского певца Федора Шаляпина в Нальчике, то у того же Клишбиева читаем: «В конце июля или в первых числах августа за певцом была послана тачанка. Приехал певец вместе со своим антрепренером И. Г. Дворищиным». Остановились гости в доме Закржевской, где и прожили целую неделю. Известно, что в один из дней «ездил верхом на лошадях к монахам на Сарай-гору», в другой принял участие в импровизированном концерте. Владимир Кодзоков пишет, опираясь на впечатления Исмаила Клишбиева: «Шаляпин был в ударе, рассказывал об интересных случаях из своей жизни, о том времени, когда еще в 1893 году начал выступать на сцене Тифлисского оперного театра.

   – Вот за этими горами я начинал артистическую деятельность, – говорил певец, выразительно жестикулируя своими крупными руками. Одну за другой, по просьбе присутствующих, он исполнял оперные арии и народные песни. Бурная реакция темпераментных горцев не давала ему молчать. Он пел и пел по их просьбе… Затем Федор Иванович попросил спеть кабардинскую народную песню. – Ваша прекрасная природа мне очень нравится, шашлык – вещь великолепная, – заметил он, улыбаясь,– и песни тоже, наверное, хороши.
Просьба великого певца была исполнена. Когда последние звуки песни смолкли, Шаляпин долго аплодировал и то и дело восклицал:
   – Чудная песня! Прямо за душу берет. Это в моем духе, мне нравятся минорные песни».
Это, так сказать, опосредованная реакция певца, переданная спустя годы участником концерта. А вот и само шаляпинское слово. 10 августа 1917 года в письме своей дочери Ирине он сообщил следующее: «На днях ездил верст за сто отсюда в местечко «Нальчик». Это очень красивое место – горы и степь… Степь Кабардинская и горы тоже заселяют кабардинцы (кавказское племя – мусульмане). Эти кабардинцы, узнав о моем приезде, собрались компанией и устроили мне пикник – говорили речи, жарили на огне целого барана, танцевали, пели и делали джигитовку верхом на лошадях. Все это происходило в горах, из-за которых с одной стороны открывался вид на необозримую степь, а с другой – на снеговую цепь Кавказского хребта. Зрелище поистине величественное и замечательно красивое».

    Нальчик так понравился Федору Ивановичу, что он высказывал мысль о приобретении земли в районе Долинска с последующим строительством дачи. Октябрьская революция внесла в эти планы существенные коррективы. И теперь лишь мемориальная доска, установленная по инициативе Владимира Кодзокова, на одном из административных корпусов санатория «Эльбрус», возведенном на месте дома, где жил Ф. И. Шаляпин, напоминает об этом.

   Но вернемся к Константину и Ядвиге. Исследователь творчества писателя  Анастасия Гачева, для которой также оставалось тайной имя певицы,  пишет в предисловии к изданной нами книге «Крылья над бездной»: «Они недолго пробудут вместе – гражданская война разлучит их, казалось, навеки. Лишь спустя почти восемь лет Чхеидзе встретит ее в эмиграции. И пожар разгорится еще сильней и неистовей. Но двое так и не соединят свои судьбы – слишком ощутимым будет разрыв между певицей, и в изгнании жившей относительно благополучно, в твердом, хотя и скромном достатке, имеющей свою музыкально-вокальную школу и регулярно дающей концерты, и бывшим военным, прошедшим ад гражданской войны, отступление, лемносский лагерь, поденный, копеечный труд чернорабочего…»

   К сожалению, дальнейшую судьбу Ядвиги Ивановны Закржевской, чье драматическое сопрано покорило даже Шаляпина, нам не удалось установить.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments