Виктор Котляров (viktorkotl) wrote,
Виктор Котляров
viktorkotl

ГИНКГО БИЛОБА, или НА ПАМЯТЬ О ТОМ, ЧЕГО НЕ БЫЛО…

   Окончание истории печали

    …И под снегом наши руки встретились. Пальцы ее и мои соприкоснулись и сомкнулись. Между ними были только листья, много листьев, которые мы удерживали ладонями. Так, не выпуская руки, мы стали выпрямляться. Только вытянутые руки были между нами, и они, руки, словно существуя сами по себе, независимо от нас тянулись вверх и вверх, сокращая с каждым мгновением расстояние между нами. И когда наши лица приблизились вплотную друг к другу, губы открылись, а руки разомкнулись и из них посыпались листья, похожие на гусиные лапки. Они упали на наши волосы, лица, плечи. Они прилипли к нашим губам, и их терпкий вкус навсегда соотносим стал с первым поцелуем.
    Я снимал этот вкус с ее губ, я пил его и не мог насытиться. Он хрустел на моих зубах, он першил в горле, он перехватывал дыхание и белый свет мерк, а прошлое, миллионнолетнее прошлое, оживало, проплывая перед глазами.



    Сколько лет любви? Столько, сколько человечеству? Или значительно больше? Конечно, значительно больше. Любовь двигала тем, кто создавал наш мир. Кто вдохнул в него жизнь. Кто бросил в землю семена, из которого выросло и продолжает расти удивительное дерево Гинкго Билоба. Та самая «любовь, что движет солнце и светила».

Эта строчка из кантики «Рай» (кантик – хвалебная песнь Богу) завершает «Божественную комедию». И именно она, открытая мне преподавателем Раисой Хашхожевой, запомнившаяся и оставшаяся в памяти навсегда, рефреном звучала тем декабрьским днем в моем сердце:
…И тут в мой разум грянул блеск с высот,
Неся свершенье всех его усилий.
Здесь изнемог высокий духа взлет;
Но страсть и волю мне уже стремила,
Как если колесу дан ровный ход,
Любовь, что движет солнце и светила.
…Она была немного выше меня и тогда мы сели на санки, сиротливо стоявшие рядом. Потом мы опрокинулись с них на снег, не в силах оторваться друг от друга. Потом, не удержавшись на покатом склоне, покатились вниз, в овраг. Это произошло неосознанно, само собой и культовый фильм Клода Лелуша «Мужчина и женщина», который я перед этим несколько раз смотрел в кинотеатре «Восток», фильм, в котором имеется схожий эпизод, здесь вовсе не причем.
Так, обнявшись, мы лежали в овраге долго-долго. От земли тянуло сырым, влажным теплом. Сверху, сквозь голую крону дерева, помнящего историю земли, проглядывало голубое небо и казалось, что она и я были в этом мире всегда и будем всегда. А потом, в какое-то не пойманное мною мгновение, все закончилось. Она заплакала. Слезы покатились из ее глаз, и я не мог понять, чем они вызваны, что произошло.
– Я тебя обидел? Что-то не так сделал? – повторял раз за разом, но она не отвечала. А слезы продолжали скользить из-под сомкнутых век по ее щекам. Солеными и сладкими они были одновременно. И было мне неведомо, отчего она плакала, а она так ничего и не сказала, не объяснила. Ни тогда и никогда.
Не произнося ни слова, мы поднялись. Я помог отряхнуть снег и листья, прилипшие к ее красному пальто, и мы выбрались из оврага. Так же продолжая молчать, мы двинулись в сторону выхода – она впереди, я, с санками, за ней.
Она отомкнула калитку, я вышел, обернулся. Солнечный луч осветил ее лицо, высветив две блестящие дорожки от слез.
В недоумении, в непонимании женской души (оно придет, но куда как позже) я ехал домой, чтобы проворочаться всю ночь на постели, вспоминая мгновения нашего свидания, чтобы возвращаться к ним вновь и вновь, в ожидании повторения.
Но повторение затягивалось. То воскресенье, когда состоялась наша встреча в Ботаническом саду, было последним в году. Дальше начиналась сессия, где было много зачетов и всего один экзамен, которые в моей и ее группе не совпадали. Я не пропустил ни одной консультации, я последним сдавал зачеты, я ходил из конца в конец нашего общего с физматом длиннющего коридора второго этажа, пытаясь увидеть ее. Наконец, я специально пришел в университет в день экзамена группы, в которой она училась, но и тогда ее не увидел. А подойти и спросить у девочек постеснялся. Да и чтобы я сказал? Где та, чье имя не знаю? Конечно, я бы мог поехать в Ботанический сад. Но к кому бы там обратился и с чем? В конечном счете, как бы объяснил свой интерес?
Именно поэтому с таким нетерпением я ожидал начала семестра. Именно поэтому в расписании, еще не утвержденном, написанном на тетрадном листочке, первым делом нашел ее группу. Наши аудитории оказались рядом. Я, пришедший в тот день первым, увидел всех из ее однокурсников. Всех, но только не ее. Первую пару я еще тешил себя мыслью, что она могла опоздать, ведь теперь наши занятия начинались утром. К концу дня, поняв, что она не придет, решил, что заболела.
Она не пришла и на следующий день и тогда я, пересилив свою стеснительность, подошел к парню из ее группы (кажется, он был единственным) спросил у него, словно мне это было нужно по каким-то общественным нуждам: «У вас никого не отчислили?»
– Нет,– ответил он,– сессию все сдали.
На это мне ответить было нечего и пришлось ждать следующего перерыва.
– В продолжение нашего разговора, – смущаясь, сказал я,– Получается все ходят на занятия?
Не понимая моего интереса, собеседник вновь подтвердил, что группа в полном составе. И тогда я, подбирая слова, уточнил: «А девушка – с тебя ростом, худая, с длинными волосами, которая живет за городом – она где?».
Сокурсник задумался на мгновение, а потом догадался:
– Ты про Фатиму что ли? Так она же не студентка?
– А кто?
– Вольнослушательница. Да и сессию она не сдавала.
– Почему?
– Потому что ее украли!
– Кто украл? Зачем украл?
– Один старый хрыч, он ее раза в два старше. В горы увез, к себе в село.
– И что теперь? Учиться не будет?
– Учиться вряд ли. Детей рожать будет.
Наверное, не стоит рассказывать о том потрясении, в котором я, семнадцатилетний парнишка, воспитанный на книгах и пиететном отношении к противоположному полу, находился весь февраль. Искать Фатиму теперь было поздно и бессмысленно. Переживать – только сердце травить. У меня не осталось ничего, кроме памяти о декабрьской встрече в Ботаническом саду. А память в таком возрасте слишком ненадежный страж. Жизнь продолжалась, и облик Фатимы тускнел с каждым днем, а потом, вытесненный другой любовью, совсем исчез, затаившись где-то глубоко-глубоко на донышке души.
Случалось, я вспоминал о ней – она возникала в памяти, когда я слышал мелодии Френсиса Лея из фильма «Мужчина и женщина», когда по каким-то причинам оказывался на территории Ботанического сада, а то и просто в минуты грусти и печали. Я даже посвятил ей стихи, в которых, чуть погрешив против истины, перенес события с зимы на весну:
Утра не помню нежней!
О, этот блеск перламутра!
Снова я свиделся с ней
В светлое майское утро.
Цвета вишневого клуб
Песенно всплыл над ветвями.
Я лепестки ее губ
Снял осторожно губами…
Но Фатимы не было в моей жизни. Я не знал ее фамилии, я не знал, уехала она или продолжает жить в Кабардино-Балкарии, кем стала, есть ли у нее дети, жива ли она вообще...
И вот эта встреча в офисе издательства, декабрьским утром, в самом конце прошлого года. Все тот же голос – гортанный и одновременно мягкий и обволакивающий. Голос, заставивший меня встать из-за компьютера и выглянуть в торговый зал. Знакомый облик – она такая же, как и была – высокая, стройная. Копна коричневых волос с едва заметной проседью. Только вот лицо не ее – серое, с синими тяжелыми мешками под глазами.
Она почувствовала мой взгляд, она словно поняла, как расстроило меня увиденное, и сделала неосознанное движение к двери. А потом, словно опомнившись, подняла руки к лицу, закрыла его ладонями и с силой провела ими вниз. Так люди, смущенные, пытаются стереть с лица слезы, чтобы не увидели их чувств. Но здесь произошло удивительное – солнечный луч, пробившись через оконное стекло, упал на изможденное лицо шестидесятилетней женщины, но не очертил все морщинки и изъяны возраста, а наоборот – скрыл их, сгладил, засверкал на щеках, где явственно отразились дорожки от слез. Лицо женщины преобразилось, стало вновь молодым, как 47 лет назад. И волосы ее также сияли как тогда.
– Фатима, ты? Фатима, как ты?
– Вот, оказалась на Кабардинской. Случайно. Увидела вывеску. Зашла на минуту. Уже пора идти. Меня ждут.
– Почему так быстро? Задержись – чаю попьем, поговорим…
– О чем? О Гинкго Билоба? – легкая улыбка пробежала по ее лицу.
– И о нем тоже.
– В следующий раз, – и она направилась к двери.
– А когда он будет, следующий раз?
– Не знаю…
– Подожди, Фатима, подожди. Можно, я подпишу тебе свою последнюю книгу?
Она стояла в открытых дверях, опираясь на них, пока я лихорадочно искал ручку.
На форзаце книги я написал всего одну строчку: «На память о том, чего не произошло». Потом зачеркнул последнее слово и над ним надписал другое: «было».
Я вышел на крылечко. Фатима уже шла по улице Грибоедова к машине синего цвета. Шла так же прямо, как и в юности. Но была в этой прямоте какая-то болезненная неестественность и нарочитость, словно она принуждала себя выглядеть такой же, как много лет назад.
Вот она села на заднее сиденье, машина развернулась и уехала.
С того декабрьского утра я Фатиму не видел. А в начале февраля в офис издательства пришла девушка. Меня позвали – я был в другом кабинете.
Высокая, стройная, с четким абрисом горского лица. В руках она держала что-то завернутое в газету. Девушку я не знал.
– Слушаю вас.
– Мама просила вам передать.
– Что это? Рукопись?
– Гербарий. Мама сказала, что вы знаете.
– Мама? Ваша мама?
– Фатима. Я ее дочь.
– Вы дочь Фатимы? А почему она сама не пришла?
Тень скользнула по лицу девушки:
– Мама умерла.
– Как умерла? Когда умерла?
– В конце прошлого года.
– Но ведь я видел ее в конце декабря!
– Сразу после этого она и умерла, а к вам она попросила привезти ее, чтобы попрощаться. Она долго болела, она знала, что умирает. Мы все знали, что она умирает.
– Мы все?
– Я и сестра. Мама любила читать ваши книги. Я ей покупала их в магазине на Ленина. Только последнюю не прочитала. Ту, что вы ей подписали. Не успела. Рассказывала, что знала вас со студенческих лет. Говорила, что благодаря вам она постигла тайну дерева Гинкго Билоба…
– Ваша мама была очень хорошим человеком. Пусть земля ей будет пухом.
Что я еще мог сказать…
Прикрыв дверь в комнатку, что служит мне кабинетом, я развернул газету и увидел …свою книгу. Свою первую книгу, вышедшую сорок лет назад в местном издательстве. Книгу с повестью о первой любви. Помнится, ее среди других даже обсуждали на бюро обкома партии, предъявив автору обвинения в упаднических настроениях, не характерных для советской молодежи семидесятых годов. Только в отличи от моих принесенная книга была сильно разбухшей, отчего ее перетянули резинкой. Я снял резинку и понял, отчего она выглядела так. На каждом развороте лежал желтый засохший листок.
Гербарий? Что за странный гербарий? Какие-то секунды, перелистывая пожелтевшие, в непонятных, размытых пятнах, страницы, я не мог осознать, что передо мной – все листики были небольшими, точеными и напоминали гусиные лапки. И вдруг меня пронзило: Гинкго Билоба! Это были листья с того самого дерева в Ботаническом саду, которое стало свидетелем наших чувств.
Мои глаза затуманились, и поэтому я не сразу заметил, что у самого черешка, там, где он соединяется с листовой пластинкой, имеются какие-то крошечные цифры и буквы. Я поднес невесомый прозрачный и хрупкий листок к глазам, и увидел: на нем стоял год и три прописные буквы: ЯВЛ.
Я стал осматривать листики, начиная с первой страницы книги, и время открыло мне свои анналы. На первом они были такими: 12-1970. Тот самый год и месяц, когда мы встретились в Ботаническом саду. На следующих имелись только года: 1971, 1972, 1973… 1984, 1985,1986… 1997, 1998, 1999… А потом шли двухтысячные… На последнем листе, еще сохранявшем зеленый оттенок лета, крупные цифры 12-2017 разбежались по всей пластинке листика.
Получается, Фатима каждый год приходила к нашему дереву и срывала с него листок для своего гербария. Что двигало ей, что значили для нее эти листья, напоминающие о том, чего не было? Я знал ответ, но кому нужно было теперь это знание.
Слезинка упала из моих глаз, за ней другая, третья. Они впитывались в газетную бумагу, на которой была напечатана книга, и почти сразу высыхали, оставляя после себя размытые пятнышки. И я понял, почему такими же пятнышками покрыта вся книга.
О чем ты плакала, Фатима? О чем сожалела? Что могла доверить только гербарию?
…Дверь в мой крошечный кабинет приоткрылась и от воздушного дуновения листья Гинкго Билоба выпорхнули из книги и, кружа, опустились на пол, спутав порядок, время и смысл, как некогда листья Сибиллы. Пророчицы Сибиллы из «Энеиды» Вергилия, которая записывала свои откровения на листьях деревьев и раскладывала их на полу пещеры. Только вот если кто-нибудь открывал дверь, порыв ветер сметал листья, и смысл Сибиллиных слов нельзя было понять.
И Данте, бессмертный Данте вновь напомнил о себе:
Как человек, который видит сон
И после сна хранит его волненье,
А остального самый след сметен,
Таков и я, во мне мое виденье
Чуть теплится, но нега все жива
И сердцу источает наслажденье;
Так топит снег лучами синева;
Так легкий ветер, листья взвив гурьбою,
Рассеивал Сибиллины слова.
…Слова Фатимы, листы ее гербария не теряли смысла. Я сложил выпорхнувшие листики, соблюдая их порядок. Пустых разворотов в книге осталось совсем чуть – что поделать: всего 102 страницы в том моем первом сборнике – 51 листик вместится в гербарий, значит, осталось место еще для трех. Сердце екнуло – и это все, что мне определено? Но знать дано это только Ему. Ему, на встречу с которым вот-вот устремится душа Фатимы. Но пока она еще здесь, где ей быть? Может там, где пронзая время, растет Гинкго Билоба? Может, она и туда заглянет перед расставанием навсегда?
…Машина везла меня в Ботанический сад. Я думал о невозвратимости времени, в котором растворились близкие и родные мне люди. О выдающемся ботанике Юрии Леонардовиче Меницком, том самом, от которого я и узнал про дерево Гинкго Билоба, человеке, приходящимся мне двоюродным зятем, скоропостижно скончавшемся 5 сентября 2001 года во время полевых работ в Нальчике.
О моей двоюродной сестре Тамаре Никитичне Поповой, старшем научном сотруднике отдела Гербария Ботанического института, кураторе кавказского сектора, выдающемся систематике высших растений и знатоке флоры, покинувшей наш мир 25 июля 2007 года.
О Фатиме, фамилию которой я так и не узнал, но душу которой постиг и принял.
Через дырку в заборе я проник на территорию Ботанического сада, память первого чувства привела меня к дереву, которое, казалось, ничуть не изменилось за прошедшие годы. Впрочем, что для него десятилетия, если свой срок оно измеряет тысячелетиями.
Я стоял под деревом Гинкго Билоба и пытался хоть что-то почувствовать, уловить, ощутить. Но ничего не происходило. Я скрестил руки и захватил ими снежную шапку с множеством находящихся под ней листьев. Я подбросил ее, но листья не разлетелись и снежно-лиственный ком упал на землю. Я вновь и вновь собирал листья и кидал их вверх, но ни один не отделился, не поплыл над землей.
И тогда пришло понимание: только на чувства, а не действия откликаются души. Я запрокинул голову, и имя Фатимы, имя первой моей любви, устремилось из моих уст к небу. Вот оно достигло ветвей кроны, на мгновение задержалось в ней и затихло. И откуда-то сверху, поплыл к земле, медленно покачиваясь в воздухе, желтый узорчатый листик. Я протянул раскрытые ладони, и он лег на них.
Можно ли поставить на нем цифры 2018? Я пока не знаю – ведь он из прошлого года, а новые листья народятся только весной, но буквы ЯВЛ конечно на нем уместны…

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments