Виктор Котляров (viktorkotl) wrote,
Виктор Котляров
viktorkotl

ПРИЗРАК ИЗ ПРОШЛОГО…

  Сегодняшним утром решил пройти через парк. Заиндевевший от предутреннего морозца, побелевший от инея, он еще не проснулся, словно застыв в молчаливом ожидании звуков человеческих шагов, шороха от метел дворников и велосипедных шин, звонкого эха детских голосов.
  На главной аллее парка я долго был один, пока из бокового ответвления не вынырнула прямо передо мной серая фигура мужчины. Он шел едва заметно приволакивая правую ногу, отчего его тело было чуть наклонено в обратную сторону; шел медленно и я вот-вот должен был его обогнать. И, видно, заслышав за спиной мои шаги, он обернулся, бросил на меня взгляд исподлобья. Взгляд, который я поймал, который узнал. Как и его обладателя. Да, мы были знакомы. Знакомы когда-то. Я обогнал его, причем, судя по темпу его движения, значительно. Я не слышал, не мог слышать его шаркающих шагов, оставшихся где-то там, в середине парка, но даже выйдя на улицу Лермонтова, ощущал его присутствие, его сверлящий мою спину взгляд.



 Сколько же мы не виделись с ним? Неужели больше четверти века?
 …Была осень 1990-го, не самого лучшего в моей жизни года. Только что закончилось мое трехлетнее пребывание на посту редактора русскоязычного журнала «Эльбрус». Журнала, у истоков которого я стоял, возглавив его в 1988 году. Правление союза писателей республики, собравшееся по этому поводу, не было единодушным. И это понятно: снимать собирались за идеологические ошибки, суть которых заключались в следующем. Редактор, уловив дуновение ветерка свободы, неожиданно стал критиковать своего учредителя, заявляя устами авторов, что в местной «литературе хоть отбавляй тарабарщины и демагогии», что в самом союзе главенствует «самодовольно-бюрократический микроклимат», что критики как таковой у нас нет.


Понятно, что это вызывало раздражение, но выплеснуть его не представлялся случай: горбачевские перемены достигли и Кабардино-Балкарии, но «инженеры человеческих душ», вскормленные брежневским застоем, не были к ним готовы. Обком партии, даже не предполагавший что он доживает последние дни, отстранился от принятия выводов, предложив писателям решать все самим. Они и решили, когда выяснилось, что штат союза сокращается на одну единицу (консультанта) и занимавший ее остается не у дел.
Попавший под сокращение собрался уходить, но ему пообещали, что он вернется в роли редактора журнала. Правда, для этого надо было освободить его (журнал) от меня. Освободили. Не буду рассказывать о том, как это происходило, тем более, что данная история была мноювоспроизведена на основе диктофонных записей, которые я вел на том самом собрании. А потом и обнародована в газете «Версия», правда, не полностью. В номере за 31 октября 1990 года была опубликована статья «Как меня снимали» и анонсировано ее продолжение «За что меня снимали» в следующем номере. Но оно так и не было напечатано – редактор самой независимой на тот момент в республике газеты не устоял под давлением заинтересованных сил.
Кстати, в основу моего отстранения была положена весьма необычная формулировка: «нелюбовь к национальным литературам». Не больше и не меньше. Именно с такой посылкой выступил один из наших классиков, сказавший следующее (цитирую); «Всем хорош Виктор: и писатель он интересный, и редактор неплохой, но не любит он нас, не любит нашу литературу». Здесь требуется пояснение: диктофонная запись сохранила уточнение классика: вначале он сказал «не любит наши народы», а потом поправился – «нашу литературу». Весьма знаменательная, так сказать по Фрейду, оговорка, свидетельствующая о том, что означенный имярек не отделял термин «литература» (надо понимать, его творчество) от термина «народ». Отсюда критика его творчества воспринималась как покушение на незыблемые устои – нацию, этнос, народ. Разве можно такое простить!
К слову, означенный классик, ныне уже покойный, впоследствии неоднократно, как устно и печатно хвалил автора этих строк за его вклад в историю, этнографию, орогарфию представляемого им народа, но за свои слова так и не извинился. Не захотел. А может и не успел. Но извинился бывший консультант Союза писателей, более того присовокупил к этому извинению живописную картину, написанную собственноручно. Я не держал обиды на него – хорошего писателя, чья книга останется в местной литератутуре пока живо само понятие литература, и хорошего человека, нашедшего в себе силы попросить прощение за то, что пошел на живое место.
Впрочем, все это история давняя, мало кому интересная. И речь о другом. Итак, я остался без работы, без средств к существованию. Я был обижен и пылал желанием рассчитаться с обидчиками. Формой сатисфакции был выбран журнал, который я зарегистрировал в Москве от имени журналистского коллектиа, благо он состоял на тот момент из одного человека, то бишь, меня. В те времена такая регистрация осуществлялась чуть ли не автоматически.
«Эльбрус» стал частными, и, естественно, тут же лишился финансирования из республиканского бюджета. Значит, надо было найти деньги на его выпуск. На помощь пришел ректор КБГУ Владимир Калиметович Тлостанов, бывший в курсе того, как поступил со мной местный писательский союз. Через хозяйственные структуры мне были выделены деньги на выпуск двух номеров и я приступил к формированию редакционного портфеля.
Я решил его сделать таким, чтобы «Эльбрус» вырывали из рук. А такое «вырывание» возможно, к сожалению, только через негатив. И я предоставил страницы всем недовольным уходящей властью, ее критикам и противникам.
В журнале нашлось место для острейших, поливающих всех и вся воспоминаний бывшего министра финансов республики М. И. Казмахова «Письмо к товарищу» и «Праздник 25-летия автономии».
Для диктофонных записей ярого противника партийной элиты Т. Т. Сохрокова «За правду надо бороться», положившего, по большому счету, на алтарь этой борьбы свою жизнь.
Для нелицеприятных размышлений бывшего министра культуры республики Б. М. Карданова «Гнойник, созревавший 29 лет».
Для беседы с одним из самых интеллигентнейших людей республики А. Х. Шардановым, заголовок которой говорило ее содержании – «Действительность, которая не должна повториться».
Для документальной повести Мухадина Ардавова о событиях, происходивших во время оккупации Кабардино-Балкарии и реальных лицах, в ней участвоваших.
Для еще одного документального исследования – о нравах, царивших в законодательном органе власти КБАССР с весьма красноречивым названием «Инстинкт преследования, или О том, как проходила «охота на ведьм» в одном Верховном совете». И для много другого.
Действующие герои всех материалов, в том числе и литературных произведений, были подлинными, реальными людьми, персонажи – списанными, так сказать, с натуры, более того – носящими настоящие имена.




  Меня предупреждали и не раз, что все это плохо кончится, но я решил идти и пошел в ва-банк. Журнал (сразу два номера) вышел невиданным для республики тиражом: 10 000 экземпляров. Встал вопрос, куда девать столь огромное количество номеров. «Союзпечать» отказалась принимать «Эльбрус» на реализацию даже при пятидесятипроцентной скидке. Два книготорга последовали ее примеру, посчитав журнал непрофильной продукцией. Расапространители (журнал предполагалось продавать по три рубля, из которых половину получал реализатор) вернули практически все экземпляры, объясняя это тем, что им угрожают, более того – обещают применить физическое насилие, если торговля будет продолжена.
Полиграфическое предприятие требовало срочно вывезти журнал. Пришлось это сделать. А так как другого места, кроме собственной квартиры у меня не было, поднял несколько тонн бумаги на четвертый этаж. Двадцать тысяч экземпляров едва вместились в одной из комнат, правда, из нее пришлось выселить детей. Но что было делать – правда требовала жертв.
И «жертвы» не заставили себя ждать. Как-то войдя в подъезд обратил внимание на человека, стоявшего около нашего почтового ящика. Ящики эти расположены на лестничной клетке между первым и вторым этажом и понять, что именно делает стоящий у них можно лишь подойдя к нему. Но когда я это сделал, неизвестный уже поспешно поднимался вверх по лестнице.
Мой почтовый ящик оказался открыт, в нем лежал листок бумаги. Чистый листок бумаги. И я бы забыл об этом случае, если бы через пару дней не увидел того самого человека идущим за собой; вернее не идущим, а стоящим у магазина и пошедшим за мной, когда я свернул на дорожку к нашему дому Впрочем, я и тогда не подумал ни о чем плохом. Но когда неизвестный встретился мне практически на том же самом месте следующим и последующим вечером, стало ясно, что он скорее всего ожидает меня. Только вот зачем? С выпущенным журналом я как-то не связывал это, пытаясь успокоить себя тем, что этот человек скорее всего живет в нашем доме и момент его возвращения совпадает с моим. Мысль о том, что оно не должно совпадать по той простой причине, что я возвращался в разное время как-то не приходила ко мне в голову.
В это же время начались и непонятные телефонные звонки. Номер не определялся, хотя у нашего аппарата имелась такая функция. Звонивший молчал, в трубке раздавлось только потрескивание, словно звонки шли издалека. Они, как выяснилось, на самом деле шли не из нашего города. Об этом сообщила знакомая, работавшая на АТС «Горная» и попросившая меня когда позвонят в следующий раз оставить трубку на столе и перезвонить ей с другого телефона. В городе, откуда звонили, у нас никого не было.
А потом случилось следующее. В тот день шел затяжной ливень и я пережидал его у друзей в здании редакций республиканских газет, что располагались тогда на улице Лермонтова; в том самом здании, где совсем еще недавно сидел сам, будучи редактором журнала «Эльбрус».
Когда дождь кончился, вышел на улицу и заметил стоящую ближе к проспекту Ленина серую «Волгу» старого образца. Почему я обратил на нее внимание? По той причине, что мне показалось в ней сидит человек, которого я встречал в последнее время по вечерам у своего дома, тот самый, который стоял у моего почтового ящика. Я не запомнил его лица, так как в нем не было ничего примечательного, я даже вряд ли смог бы его описать, если бы меня попросили об этом. Но что-то мне говорило, что за рулем именно он.
Постояв какое-то мгновение, я решил проверить свои ощущения и тронулся не на остановку «двойки», что на проспекте Ленина, а пошел вниз по Лермонтова. Подойдя к улице Горького, оглянулся по сторонам, как делают люди, переходящие дорогу. Но это «оглядывание» преследовало только одну цель – увидеть, стоит ли на месте серая «Волга». Особенно поворачивать голову не пришлось – «Волга» медленно двигалась и была от меня в каких-то десяти шагах.
Я перешел улицу и направился дальше. Напротив городской станции скорой помощи еще раз незаметно (как мне казалось) оглянулся – «Волга» следовала за мной.
Это становилось интересным. Я не понимал, какую цель преследует сидевший за рулем. И поэтому когда через мгновение услышал рев мотора – сразу оглянулся.
В этот момент я оказался как раз на углу улиц Лермонтова и Пачева, ближе к первой. Бордюры на повороте практически находились на уровне дорожного полотна и при резком повороте машины заезжали на него достаточно далеко. Светофора на этом месте в те времена не было.
Звук мотора «Волги», на который я огянулся, означал следующее: машина резко рванула вперед и буквально заскочила на тротуар. Но судя по всему водитель не совсем точно рассчитал маневр – «Волга» не задела, лишь обтерев грязный бок о меня.
Увидев или почувствовав это, водитель резко затормозил; машина пошла юзом откинув меня в сторону своим крылом. Я повалился прямиком в лужу.
В это время ко мне кинулась с криком женщина, вышедшая, судя по всему, из расположенной в двух шагах поликлиники № 10.
«Волга» взревела и, обдав меня напоследок комьями грязи, рванула вниз по улице Пачева.
«Вы целы?» – участливо спросила подбежавшая женщина. – Пойдемте я провожу вас на станцию скорой помощи».
Я был цел и даже никак физически не пострадал. Пострадала только моя одежда, представлявшая из себя сплошное грязевое пятно.
Я отказался от помощи. Прихрамывая (вероятно, от того, что при падении слегка подвернул ногу) перешел дорогу и двинулся домой. Попытка остановить на улице Шортанова такси ни к чему не привела – таксист притормозил, но оценив мой внешний вид, тут же двинулся дальше. Окольными путями я добрался домой, но домашним ничего не сказал, объяснив, что поскользнулся на переходе и грохнулся в лужу.
Результатом падения, кстати, стали порванные на коленке брюки и куртка, с которой пришлось попрощаться, потому что после стирки она потеряла свой прежний вид. Но это были мелочи, главное, встал вопрос, что делать дальше. Тем более, что поздно вечером раздался телефонный звонок, но на этот раз звонивший не молчал. Далекий и почему-то растягивающий слова голос сообщил следующее: «Мы тебя (дальше шло ругательство) предупредили. Сожги (опять ругательство) журнал».
Как поступить? Я пошел к знакомому, который работал в районном отделе внутренних дел, направленный туда компартией для идеолгического усиления. Встретил меня бывший товарищ по комсомолу приветливо, но услышанное воспринял хмуро и посоветовал одно: журналы уничтожить, а самому уехать от греха подальше пока все не успокоится. Аппелировал он к тому, что наступают непростые времена и случится может всякое. А коль покушение было неудачным, они своих попыток не оставят. Кто эти они, его не интересовало. А я не мог понять, кого именно задели журнальные публикации.
Времена действительно наступали непростые. Но от этого мне было не легче. Я не мог даже представить, как буду сжигать журналы. Оставалось затаиться. Но где? Но куда ехать? И если я уеду, что будет с моими родными?
В таких размышлениях и бессоннице прошло несколько дней. А дальше случилось то, что изменило ход событий во всей стране: ГКЧП, кризис власти, события на площади у Дома советов, последовавшая смена власти. Тем, кого задел «Эльбрус», оказалось не до меня и тем более журнала. На фоне всего происходящего печатное издание оказалось невостребованныи впоследствии забытым. Журнал и сейчас пылится на нашем складе и каждый, кто прочитает эти строки, может получить его бесплатно.
…Спустя несколько лет после августовских событий 1991 года я вместе с весьма уважаемым в нашей республике человеком поехал в Адыгею на презентацию «Эльбруса», который к тому времени обрел совершенно новое лицо – стал научным-популярным ежегодником. Хозяева принимали нашу делегацию радушно, стол был обильным. Одним словом, мой спутник разговорился. Сказал он следующее: «Славно, что это не произошло» «Что именно?» – не понял я. «Что тебя не ликвидировали»,– последовал ответ. Тут-то и выяснилось, что после выхода журнала собралась группа затронутых в нем лиц (мой собеседник был среди них) и обсуждали вопрос о том, как со мной поступить – попугать или наказать. Кое-кто предлагал самые радикальные меры.
Говорилось это все с улыбкой и я так и не понял, шутил мой собеседник или был правдив. Впрочем, на пьяном кураже чего не наплетешь. Как-то не соотносился термин «ликвидация» с образом собеседника – ученого, автора нескольких книг. Будем считать, что это был своеобразный юмор.
Но какая доля юмора была в деяниях того человека, которого я увидел сегодняшним утром в парке? Того самого, что встречал меня около дома, того самого, что сидел за рулем серой «Волги». Я узнал его, я сразу узнал его. И не по внешнему облику – он очень сильно изменился за прошедшие 25 лет. Я узнал его внутренне, по ощущениям. Я ни минуты не сомневаюсь, что это он.
Я не знаю его имени и не хочу знать. Это прошлое, которому нет места в настоящем, как, надеюсь, и в будущем.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments