Виктор Котляров (viktorkotl) wrote,
Виктор Котляров
viktorkotl

ЭТО Я, ГОСПОДИ...

  Сегодня в Кабардино-Балкарском госуниверситете кафедра русского языка провела встречу с первокурсниками, посвященную памяти Абу Хаджимуратовича Шарданова.
А. Х. Шарданов - легендарная личность, человек, оставивший немеркнущий свет в памяти тех, кто с ним соприкасался.
    В встрече принимали участие сын Абу - Нодар Шарданов, известный в республике врач-кардиолог; бывшие студенты Абу Хаджимуратовича - Светлана Башиева, организатор данного мероприятия, посвятившая свою жизнь университету, автор этих строк, сотрудники кафедры.
Впечатлениями о встрече я еще поделюсь, а пока - фотографии и мой очерк о любимом преподавателе, из которого прочитавший этот большой материал поймет, почему он так озаглавлен.

ШАРДАНОВСКИЕ УНИВЕРСИТЕТЫ
Университетские годы… Сегодня, спустя сорок лет со дня окончания вуза, отчетливо понимаешь, что это время было, в самом деле, лучшим в биографии каждого из нас, десятиклассников выпуска 1970 года. И вовсе не потому, что мы были юны и наивны в свои неполные семнадцать, что наш «первый тайм» только начинался и все дороги, как убеждали песни, перед тобой открыты, а по той причине, что это на самом деле так и было.




     Застоя, как такового, в силу сравнительно малых лет, мы еще не ощущали, пустые прилавки особо не заботили наши желудки, с идеологическими догмами и барьерами сталкиваться не приходилось. Все казалось ясным, возможным, преодолимым. Строй равных возможностей, как бы мы его впоследствии ни называли, не просто декларировал эту доступность, но и давал шанс воспользоваться ею. Он предоставил многим из нас возможность поступить в университет по конкурсу личных знаний, а не финансовых усилий родителей и наличия родственных уз; он требовал от нас учиться самостоятельно, ибо термин «покупной экзамен» в те сравнительно недалекие времена не существовал. Преподавателя можно было обхитрить, но никак не купить.

 

Нас учили быть интернационалистами, прививали коллективистские начала, воспитывали, пусть порой и топорно, патриотизм. Не растеряй мы всех этих качеств в постсоветские годы, и, возможно, не было бы будущих кровавых межнациональных конфликтов, стойкого неуважения к человеческой жизни, потерянного поколения второй половины девяностых, жажды золотого тельца, овладевшей практически всеми, той разъединенности, которую до сих пор не удается преодолеть обществу. Вовсе не ностальгия движет моими чувствами, а внутренняя уверенность, что, освободившись от догм и запретов, мы, незаметно для самих себя, пожертвовали многими нравственными нормами, и в первую очередь теми, которые требовали: не укради, не обмани, не возжелай…
Подобная преамбула может одним показаться неуместной, другим – выспренной, но автору этих строк она видится необходимой, ибо ниже речь пойдет о том и о тех, что любимо и дорого, о человеке, оставившем след в судьбе, более того – повлиявшем на эту судьбу.
Первое впечатление от встречи с ним: до чего же колоритная личность! Лицо – как будто скульптурно не проработанное (помните гоголевские слова?) и в то же время необыкновенно благородное, освещенное внутренним светом, который словно льется из глаз – внимательных, зорких, оценивающих и все мгновенно понимающих.
В глубине этих глаз, если приглядеться внимательнее, прочитывается целый сонм противоречивых человеческих качеств: доброжелательность и лукавость, искренность и скрытость, внимательность и некое превосходство, порядочность и уверенность.
А если к этому добавить еще седые пряди волос, плотно сбитую фигуру, неторопливую, если не сказать больше – важную медлительность в каждом движении, особенно при ходьбе; да обратить внимание на одежду – идеально сидящий костюм, рубашку пастельных тонов, сияющие туфли, то вполне объяснима наша, новоиспеченных студентов-первокурсников, робость, когда он, Абу Хаджимуратович Шарданов, вошел в аудиторию.
Робость эта значительно усилилась, перейдя в благоговейный ужас, когда он заговорил: тихо, для задних рядов практически не слышно, словно не для нас, а для себя, а то и, казалось, про себя.
И совсем не школьным, а самым настоящим научным языком. Сложным, непонятным, требующим постоянного внимания.
«Ну, ребята, пропали, «препод» попался серьезный, видно, себя очень любит», – помнится, сказал кто-то удрученно на перемене. Возразить ему было нечем. Но возразило само время. Вернее, шардановские занятия, их построение, внутренняя заполняемость, если так выразиться. Да, он преподавал современный русский язык, но по большому счету преподносил нам не узкоспециальную науку, а давал возможность прикоснуться, понять механику функционирования одного из главных чудес, данных человеку, – возможности общения, понимания, сохранения духовного мира этноса. Именно поэтому столь оправданно и логично рассуждения о языке, его свойствах, традициях, нормах существования перерастали на его лекциях в разговоры о конкретных литературных произведениях, не только языковых, но и художественных их достоинствах.
Причем речь шла о таких книгах и авторах, о которых раньше никто из нас даже не слышал. Но бывали и исключения. Не помню в связи с чем, но на одном из занятий преподаватель обратился к автобиографии Рокуэлла Кента «Это я, Господи» – американского художника, относящегося весьма лояльно к советской стране, в связи с чем его откровенная исповедь и была опубликована в 1965 году издательством «Искусство». Как оказалась она в нашем доме – не знаю, но была мною прочитана от начала до конца. Поэтому в ответ на шардановский вопрос, знакомо ли это имя, я уверенно поднял руку. Судя по всему, преподаватель не поверил и уточнил, понравилась ли мне и чем книга. Прервав в скором времени мой пересказ, он сказал, что его в исповеди поразило другое – откровенность героя, его открытость, и внимательно взглянул на меня. И словно уловив его мысли, я ответил: «Мне тоже понравилась эта глава». Без сомнения, речь шла о той самой главе, где герои бросились в омут всех «наслаждений, которые могут доставить душа и тело человека». Может, именно тогда между нами протянулась тонкая ниточка взаимного интереса…
Шардановские литературно-языковедческие лекции-беседы порой уводили всех присутствующих так далеко от темы семинарского занятия, что, к примеру, опоздавший долго не мог понять – на языковедческом практикуме он присутствует или на литературной дискуссии. Все дело в том, что Абу Шарданов очень любил и любит то, в чем человеческие ум и язык сливаются в божественном экстазе – книгу. Но не всякую, а хорошую. Настоящую. А настоящие книги могут создать только, как бы тривиально это ни прозвучало, настоящие писатели. Их никогда не бывает много, тем более в период, когда в прокрустово ложе социалистического реализма загонялось всё и вся – от духовного мира героя до его чувственного выражения, при котором секс в советской литературе отсутствовал, хотя в ночной действительности представителей новой общности людей имел место, и даже (вот покушение на устои!) не всегда табуированный.
Поэтому Абу Шарданов не привечал советскую литературу (конечно, не всю, но подавляющее число олицетворяющих ее представителей), никогда не то что не перечитывал, но даже не раскрывал такие волнующие произведения, как «Цемент», «Доменная печь», «Энергия», «Большой конвейер», «Гидроцентраль», «Битва человека с водой», «Даурия», «Темп», «Кавалер «Золотой Звезды», «Жатва», «От всего сердца». Более того – позволял нелестно отзываться об их авторах, утверждая, что не знает таких писателей, как Малышкин, Гладков, Николаева, Панферов, Бабаевский… Список этот воистину бесконечен. Тех «художников слова», чьи многостраничные книги были для нас обязательными при изучении курса советской литературы и которые – от одних воспоминаний о внешнем виде «Брусков» и сегодня бросает в дрожь – мы должны были читать от корки до корки.
Но Абу Хаджимуратович шел в своем нигилизме дальше, утверждая – кое-кем это воспринималось в тот момент как верх кощунства,– что никакого социалистического реализма, этого основного художественного метода советского искусства, в природе не существует.
«Есть литература, – говорил он, – и то, что к ней не имеет ни малейшего отношения, – бумагомарание, достойное лишь…» Впрочем, продолжать не будем.
Также он относился и ко многим произведениям местных авторов, оценивая их, в отличие от большинства доморощенных критиков, не по национальной принадлежности, не по личному знакомству, не по поднятым темам, важным для республики, а литературным достоинствам, резонно при этом вопрошая: «Можно ли любить книги лишь за то, что они созданы кабардинцами и балкарцами? Если в этом выражается патриотизм, то какова ему цена? С каким напитком он схож и какими чувствами питается?». Любят не за принадлежность, а за талант. Поэтому книг ни первых, ни вторых (за редким исключением) в его библиотеке практически не было. Осуждающих такую позицию Шарданова было предостаточно, но он ей не изменил.


Впрочем, в семидесятых годах мы стали узнавать, что существует и другая литература – начали выходить стихотворные сборники Ахматовой, Цветаевой, Пастернака, Мандельштама, книги Пруста, Кафки, Саган. Но достать их было практически невозможно. Надо напомнить некоторые книжные реалии тех лет, когда нужную книгу можно было приобрести или по большому блату, или выиграть в лотерею, или обменять на макулатуру, но не снять с полки и расплатиться у кассы. Именно тогда и стали все чаще пересекаться наши пути – преподавателя и студента – на книжных ярмарках, в магазинах, больше всего в том, что находился на углу проспекта Ленина и улицы Головко.
И где директорствовал знаменитый Хажисмель Мирзоев – комсомольский и партийный секретарь в двадцатых-тридцатых, впоследствии нарком республики, брошенный в пенсионном возрасте на книжный фронт.
Сам он книги не читал, но уважаемым людям давал, правда, не сразу – дефицитное издание появлялось из ящика его стола лишь после довольно продолжительного разговора «за жизнь», который со временем стал своего рода атрибутом – весьма тягостным и утомительным для просителя и жизненно необходимым – старик нуждался в общении – для директора магазина. Стол его располагался у окна, и поэтому с улицы всегда было видно, кто сегодня в собеседниках у Хажисмеля. Абу Хаджимуратович был одним из самых частых: ведь хороших книг стало выходить все больше, и хоть поступали они в магазин раз в две недели, но Хажисмель не расставался с дефицитом сразу, любил придерживать новинки, выдавая скромными порциями – по одной, две, редко – три. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.
Время и люди диктовали условия игры, под которые приходилось подстраиваться, чтобы ощущать себя у времени в плену. И подстраивались, куда же было деваться. Встречи наши с Абу Хаджимуратовичем стали практически ежедневными. Встречи в магазине – у книжных полок, в беседе с директором (с помощью разного рода ухищрений мне тоже удалось войти в круг его собеседников), – по пути до шардановского дома, что в двух шагах. Но шли мы до него, бывало, добрый час – останавливались, беседовали, договаривали у калитки, а то и на скамейке во дворике. Это были разговоры о книжных новинках, писателях, литературе в целом. Разговоры, надо быть честным, мало что знающего, мало что прочитавшего юноши, которому едва за двадцать, и большого знатока литературы, человека разносторонних знаний и интересов. Но мнение младшего выслушивалось со вниманием, высказанные оценки если и подвергались корректировке, то она была доброжелательной и взвешенной, но никогда не менторской, задевающей личность. Это были внеурочные уроки – уроки не столько литературы, как самой жизни. Помнится, как неназойливо, достаточно гибко Абу Хаджимуратович отреагировал на мое максималистское замечание о тексте Библии. Уточнив, что без знания Библии любой человек не может считать себя культурным и образованным, он стал вспоминать сюжеты мировой литературы, исподволь подведя к парадоксальному на первый взгляд выводу – вся литература, как таковая, базируется на этой книге книг, которая нам на занятиях по атеизму преподносилась чуть ли не сводом религиозного мракобесия, ничего не имеющей общего с реальной историей и жизнью.
Исподволь, шаг за шагом, слово за словом, открывался передо мной внутренний мир Абу Хаджимуратовича Шарданова. Личности импозантной как внешне, так и внутри. Натуры оригинальной, самобытной и самодостаточной, основными чертами которой были врожденная интеллигентность, подлинная порядочность, высота запросов, отсутствие мелочных, тем более шкурных интересов, следование раз и навсегда выработанным принципам – не унижаться, не кривить душой.
Корни всех этих, столь редкостно встречающихся в отдельно взятом индивидууме, качеств прослеживаются, без сомнения, на генном уровне. Шардановы не просто известный в Кабарде род узденей, представители которого оставили яркий след в самых разных отраслях человеческой деятельности; это фамилия по большому счету знаковая, нацию образующая, если так позволительно выразиться, отталкиваясь от аналогии со словосочетанием «градообразующее предприятие».
Магомед Шарданов, получивший духовное образование в Константинополе, знал арабский, персидский и турецкий языки (диалекты, как тогда говорили), служил секретарем-делопроизводителем (эта должность называлась «дефтердар»), «был верным слугою престолу Российскому».
Его сын Якуб (1788–1850) входил в число «полезных для Кабарды» людей. И даже то, что слова эти принадлежат кровавому Ермолову, не принижает их сути. К месту будет сказано, шах Ирана пожаловал Якубу, побывавшему в Персии в качестве переводчика, орден Льва и Солнца 2-й степени на зеленой ленте. Принято считать, что известная записка «Постановление о сословиях в Кабарде» подготовлена секретарем Кабардинского временного суда Якубом Шардановым, принявшим самое активное участие в переписи населения 1824–1825 годов и впоследствии отмеченного «государем императором… за отлично-ревностную и долговременную службу».
Впрочем и натерпелся Якуб от властей немало, но это уже тема особого разговора. Как и просветительская деятельность Батырбека Шарданова (1860–1937), автора знаменитых сочинений «Черкесы (забываемый народ)», «Черкесы и их прошлое». Как и Тлостанби Шарданова – того самого, что стоял у истоков создания известной винодельческой фирмы «Абрау-Дюрсо», чье лучшее детище – знаменитое шампанское, готовящееся по полному циклу (от виноградной грозди до готового напитка), и чудесное белое вино «Шардоне»…
Мы, студенты начала семидесятых, естественно, ничего не знали о славных предках нашего преподавателя, да и откуда могли услышать – имена представителей «класса угнетателей», даже самых прогрессивных, были покрыты пылью забвения. Но вот что знаменательно – практически с первых дней знакомства с Абу Хаджимуратовичем в нашем кругу за ним закрепилось второе имя – «Князь». Закрепилось неосознанно, само собой и, как было сказано выше, вовсе не по причине княжеских корней его происхождения. А по манере поведения – достойной, выдержанной, гордо-величавой; по внешнему виду – вальяжности, светскости…
Не знали мы, семнадцатилетние первокурсники, и о том, что родовое княжеское происхождение, вызывающее у охранных псов советской власти животные инстинкты, было лишь одним из «грехов» Абу. Другим, куда более серьезным, являлась принадлежность к кулацкому классу. Хозяйство у его деда Тату было немалым. Его сын Хаджимурат (в энкавэдэшных документах – Хажимурат), отец Абу, человек, получивший хоть и в домашних условиях, но весьма приличное и разностороннее образование, следивший за нововведениями в сельскохозяйственном производстве и умело внедрявший их, хозяйство это весьма приумножил, став «зажиточным помещиком», что, по причине сталинского тезиса об обострении классовой борьбы по мере приближения построения социалистического общества, стало синонимичным смертельному словосочетанию тридцатых годов прошлого века – «враг народа». Естественно, 1937 год не оставил Хаджимурату Татуевичу никаких шансов. В Книге Памяти жертв политических репрессий по Кабардино-Балкарии, которая давно подготовлена к печати, но никак не может выйти в свет по причине нехватки средств
(а по большому счету – дефицита совести у ряда власть предержащих) и существует пока лишь на электронном носителе, о его судьбе говорится следующее. «Хажимурат Татуевич Шарданов, 1898 г. р., с. Малка Нагорного района, кабардинец, малограмотный, уполномоченный сельсовета колхоза «Этоко». Житель с. Этоко. Арестован
26 октября 1937 года, постановлением Спецколлегии Верховного суда КБССР обвинен по статье 58/10 УК РСФСР к заключению в ИТЛ (исправительно-трудовой лагерь) сроком на 10 лет с поражением в правах на 5 лет. Реабилитирован 18 февраля 1957 года Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда РСФСР».
Кстати, в списке репрессированных представителей рода Шардановых еще целый ряд имен – Асланбек Темирканович, Магомед Измаилович, Пшемахо Мусович, Темир-Бек Магомедович, Тлостан Фицевич (Хажи Мустафа)…
Вполне объяснимо, что Абу Шарданов не любил советский строй, но так как «времена не выбирают, в них живут и умирают», он вынужден был сосуществовать с ним, прекрасно понимая, что от конфронтации проиграет лишь он один – лишится любимого дела, возможности общения с людьми, близкими по духу, и т. д.
По большому счету он всегда был диссидентом существующего строя – инакомыслящим, иное любящим, личностью, не согласной с господствующей идеологией, но держащий это несогласие в себе. Кто-то увидит в этом внутреннем диссидентстве слабость духа и будет не прав. Геройство не только в том, чтобы выйти на площадь, но и в том, чтобы большее число людей поняло: так, как живем, жить нельзя. Борьба состоит не только в размахивании шашкой, но и по большому счету в заточке лезвия. Тем более если точило в руках человека твердых принципов и убеждений. Многие ли из его ровесников могут признаться как на духу – никогда подметных писем не писали, друзей, товарищей, коллег не предавали?.. Не важно, где и как – на партийных собраниях, проработках сомневающихся или колеблющихся, наедине с собой, кропя на кухне сигналы на более успешных, продвинутых, а главное – достойных. Строй, держащийся на репрессиях, которые коснулись в тридцатых годах миллионов, – репрессиях, животный страх перед которыми вошел буквально в каждую клеточку, в плоть и кровь советских людей; строй, повиновение и послушание которому даже в шестидесятых–семидесятых базировалось на повальном доносительстве, на анонимках, имевших юридическую силу доказательности, требовал от своей челяди показной преданности, единодушия и нивелированного единообразия – всего того, что так противоречило внутренним принципам Шарданова.
Как поступить, как разрешить неразрешимую дилемму, чтобы постулаты общества, в котором выпало жить, не противоречили внутренним убеждениям, врожденным и приобретенным принципам? Выход был найден – Абу создал свой мир. Мир своей души – замкнутый, изолированный, вход в который был закрыт большинству, окружающему его, а если открывался, то только после долгих проверок – проверок, основанных на таких человеческих качествах, как надежность, честность, искренность. Число живых, если так позволительно выразиться, зримых и осязаемых обитателей этого мира, краеугольными камнями которого являлись, прежде всего, библейские постулаты, было крайне мало, но это не смущало создателя. Ведь вход в его обитель был постоянно открыт для всех, чье слово воплощало мудрость человека и человечества, – авторам книг, созданных за века мировой истории. А их – умных учителей, глубоких собеседников, надежных товарищей – мир наш явил за два тысячелетия столько, что, даже если каждый отведенный нам день посвящать одной книге, жизни не хватит.
Абу настойчиво, умело и уютно обустраивал свой мир-библиотеку, облагораживая его трудами Платона и Монтеня, Вергилия и Шекспира, Ольденберга и Гюйо… Список этот весьма условен, ибо зависел он не от ума и вклада в сокровищницу человечества, а от политической благонадежности, соответствия догмам и канонам, утвержденным партией на шестой части суши.
Создаваемый, а вернее, собираемый Абу мир не терпел спешки, конъюнктуры, требовал от своего хозяина соответствия вечным ценностям – несуетности, вдумчивости, глубокомудрия. И Шарданов все больше соответствовал ему. Не случайно в университете за ним закрепилась помимо Князь еще одно прозвище – Сибарит. Для большинства из нас, слово это, соотносимое с гончаровским героем, несет в себе отрицательное, уничижительное значение – лентяй, бездельник, пустослов. Но равнозначно ли это исконному его понятию – человек, ведущий роскошный, изнеженный образ жизни. Две с половиной тысячи лет назад жители богатого греческого города Сибариса были уничтожены кротонцами, а сам город разрушен, но сибариты – прежде всего мудрецы, словотворцы, а не праздные бездельники; уважающие мнение других, но отстаивающие свое, – разбрелись по миру. И право, пользы от них куда больше, чем от воинствующих правдолюбцев. Вот таким сибаритом видится мне Абу Шарданов.
То, что ему не нравилось, не было близко, не находило отклика, он игнорировал, пропускал мимо своего сознания, а то и забывал. Он никогда не был (да и по натуре не мог быть) вузовским общественником – представителем особой популяции хомо советикус, для которых сия нагрузка весьма успешно заменяла научную деятельность. Партийные собрания, проходившие регулярно (КПСС решений принимала великое множество, и все их надо было обсуждать, одобрять, претворять), наводили на него такую тоску, что это читалось даже в его внешнем виде мученика, отбывающего повинность – обязательную, но такую тягостную.
В силу разного рода причин (происхождение и политическая апатия из их числа), Абу до определенного времени удавалось успешно избегать общественных поручений. Но всему бывает конец. Надо прямо сказать, секретарем партбюро факультета он был добросовестным – а как иначе, ведь график проведения тех же собраний коммунистов контролировался университетским парткомом жестко. Но были они непродолжительными, либеральными, никого не унижающими и не осуждающими. Знаю это по протоколам парткома, с которыми знакомился спустя годы при подготовке книги о Владимире Калиметовиче Тлостанове. В одном из этих, ныне мертвых, документов наткнулся на слова «товарищеской критики в адрес парторга Шарданова», кстати говоря, весьма нелицеприятной.
И тут же, чуть ли не следом, осуждающие реплики по моему адресу – пятикурсника филологического факультета, совмещавшего учебу с выпуском университетской многотиражки и опубликовавшего в органе ректората и парткома без разрешения куратора (она же общественный редактор газеты) лирическую новеллу о любви. Названо это было политической недальновидностью, юношеской незрелостью, следствием отсутствия контроля со стороны старших товарищей. Кстати, поддержал меня только один человек. Ясно, кто это был…
Перестроечное время мгновенно изменило мир, создаваемый Абу Шардановым долгие десятилетия. Десятки новых «жильцов» стучались в него практически еженедельно – такова была периодичность газеты «Книжное обозрение», которая стала нашим лоцманом в необъятном море изданий. Гласность открыла шлюзы перед настоящей литературой, но тиражи ее по-прежнему были ограниченны. Книги приходилось доставать – по знакомству, переплачивая, унижаясь. В силу разного рода причин (работа в газете, далее – в высшем органе советской власти республики) для меня это было сделать куда проще. Старался чем мог помочь Абу – сотни книг, пополнившие его библиотеку, прошли через мои руки.
Настоящим праздником становились для нас обоих походы в святая святых – на книжную базу, где в накопительных секциях, предназначенных для формирования сельских магазинов, можно было наткнуться на фолианты, вышедшие ничтожными тиражами, где, раскрывая пачки только что поступившей литературы и вдыхая запах еще никем не читанных книг, приходило ни с чем не сравнимое ощущение общности интересов и чувств. Мир больших художников, настоящей литературы не просто сближал, а действовал, как наркотик, возбуждая и радуя.
Этот праздник, не зависящий от обстоятельств (прежде всего, настроения директора базы), продолжился впоследствии в созданном мною издательском центре «Эль-Фа», выпускавшем литературу массового спроса и в связи с этим вынужденного менять свою продукцию на книги других издательств. Здесь Абу уже мог чувствовать себя не просителем, а хозяином. Но, в силу врожденной воспитанности и скромности, никогда не позволял себе этого. Стеснялся быть в тягость, особенно если какие-то книги отдавались безвозмездно.
Темами наших бесед этого времени были не только Платонов, Гинзбург, Долматов, Мюзиль; они касались всего, происходящего в стране, республике. Поражала точность его определений, взвешенность суждений, умение вычленить в событиях и людях главное, практическая безошибочность в оценке отдельных персонажей творящейся на наших глазах истории. В первую очередь это касалось участников противостояния с властными структурами республики. Подавляющее большинство из этих людей Абу знал достаточно близко и не боялся употреблять в их адрес уничижительные выражения, тонко подмечая амбициозность, спесь, гордыню, претензии на власть, умело закамуфлированные словами в защиту интересов простых людей.
В то же время, свои оценки он всегда заключал устоявшейся сентенцией: «Что с него взять, если природой не дано, то тут ничего не поделаешь». В какой-то момент казалось, что ему даже жаль всех этих прилипал, трутней, проходимцев, сутяжников, рвачей. И это действительно было так, только жалость эта была не унижающей, а сочувствующей, особенно если это касалось тех, кому многое даровала природа. Абу было обидно, что они не состоялись как личности, растратили свой талант на склоки, подсиживания, подачки. Это была жалость летчика Экзюпери к людям, так и не узнавшим, что помимо земли есть небо, не способным взлететь, бессильным на поступки.
В начале девяностых он, не раздумывая, встал на защиту В. К. Тлостанова, в адрес которого в это переломное время было выпущено немало критических стрел и которого не «лягал» только ленивый. Хотя вовсе не был среди приближенных ректора КБГУ, более того, позволял высказываться критически о его кадровой политике, неумении отделить зерна от плевел, от которого страдал как он сам, так и дело.
Фигура Тлостанова – трагическая, если говорить по существу: его предали, по большому счету практически все, кого он приблизил и сотворил. Предали ложью, двуличием, верхоглядством. Но самое главное – беспамятством. Тех, кто вылетал в Москву минводским самолетом, чтобы засвидетельствовать ректору на железнодорожном вокзале свою преданность, не оказалось уже на похоронах матери Владимира Калиметовича, случившихся спустя всего несколько месяцев после его трагического ухода. Об этом мы говорили с Абу Хаджимуратовичем, готовя книгу о ректоре.
Вспоминаются наши беседы о перестройке, президенте, власти. Вспоминаются, прежде всего, тем, что время подтвердило практически все его предположения, мысли о том, куда мы идем и что с нами станет. Он и здесь оказался прав, как когда-то в конце семидесятых, высказав парадоксальное суждение, что за застоем, стагнацией, неминуемо должно последовать крушение строя…
Читающему эти строки может показаться, что Абу был баловнем судьбы, жизнь его – человека, создавшего свой мир и закрывшегося в нем ото всех, пропускавшего мимо своего сознания все то, что ему не нравилось, раздражало, – сложилась достаточно легко. Это далеко не так. Помню опустошенность, чувство тягостного недоумения, когда услышал о трагедии в семье Шардановых – беспощадном уходе сына. Помню, как скованный чувством неосознанной вины стоял за забором заполненного десятками людей дворика, не в силах подойти к Абу со своим сочувствием. Почему это случилось, кто позволил нарушить целостность созданного с таким трудом мира, считавшегося, если судить по невозмутимости, степенности, уверенности Абу, таким надежным и непоколебимым, но оказавшегося столь хрупким, как и все в человеческой обители. Чем он провинился?.. Искал, ищу и не нахожу ответа.
Словно прося прощения за случившееся, судьба наградила Абу и его супругу Зою высокой любовью их второго сына – Нодара. Отец и мать для него – символ святости, он не просто окружил их заботой, это внимание – неотъемлемая часть его повседневной жизни. Дня не пройдет, чтобы Нодар не побывал в родительском доме, не поинтересовался делами, проблемами, состоянием здоровья близких. И невольно вспоминается, что в соседнем подъезде этого же дома долгие годы жила Дахаужа Тлостанова и каждый день приезжал ее навестить Владимир Калиметович, а если отсутствовал, то звонил, звонил отовсюду, где бы ни находился…
Раздумывая о том, что связывает меня с Абу Хаджимуратовичем Шардановым, который с первых же дней знакомства в далеком
1970 году стал, да так и остался, просто Абу, вспоминаю наши многочисленные прогулки – неторопливые (приходилось приноравливаться к его медлительной, чуть покачивающейся походке, соразмерной его весу и весомости), интеллектуальные, задушевные беседы, не знающие запретных тем.
Его отзывчивость на мои просьбы, порой весьма и весьма непростые, но выполняемые: он никогда ничего не обещал, но всегда делал, тем более если видел, что за просьбами нет корыстных или алчных интересов. Его интернационализм, объективность и умение понять и простить.
С его книги «Проблемы кабардино-черкесской грамматики», вышедшей в 1999 году, началось наше издательство как таковое. Тогда в жизни Абу Хаджимуратовича был непростой момент – стоял вопрос о продолжении работы в университете, вернее, о том, что последняя была поставлена в зависимость от наличия докторской степени. Монография, вышедшая в нашем издательстве, помогла официально закрепить то, что и так всем было известно, – высокий научный статус ученого А. Х. Шарданова.
Как-то получилось так, что в последнее время мы с Абу Хаджимуратовичем отдалились – вначале по той причине, что мой новый издательский офис оказался в стороне от его четко выверенного, устоявшегося и очерченного десятилетиями пути от университета (пешком по улице Ногмова до проспекта Ленина и далее по проспекту до улицы Головко) домой. Впоследствии от постоянной – с утра до вечера – загруженности по издательству, да и в немалой степени оттого, что книги теперь не надо было доставать – интерес к ним в обществе спал, то, что еще вчера было дефицитом, стало не просто доступным, но и – в силу рыночных механизмов ценообразования – нераскупаемым. Потом общение наше стало совсем редким и в какой-то момент сошло практически на нет. Хотя сведения о нем, его здоровье регулярно доходили до меня через сотрудников кафедры, на которой он преподает, наших общих знакомых по университету. Но, несмотря на то что количество реальных встреч и бесед уменьшилось, мысли Абу, слово Абу, уроки Абу постоянно жили и живут во мне. Да и как могло быть по-другому, ведь если я сегодня хоть что-то из себя представляю, то заслуга в этом, прежде всего, тех, кто меня учил, лепил, создавал. И Абу Хаджимуратович Шарданов в кругу этих лиц в числе первых.
К своему стыду, я слишком поздно вспомнил о его юбилее – большом, знаковом юбилее достойного и светлого человека. Было очень мало времени для подготовки значимого подарка, которым могла стать полновесная книга об учителе. И на написание тех строчек, которые вы сегодня читаете, оставался лишь один воскресный день 25 мая. Поэтому прошу прощения за скоропись, стилистические погрешности, поверхностность суждений и выводов. Все это выплеснулось на бумагу сразу, без обдумывания и осмысливания, а значит, копилось внутри, жило во мне постоянно. Страницы эти не вымучены, они правдивы и искренны. Это и утешает. Ибо по большому счету в памяти остается только то, что озарено светом искренности – узнавание, постижение, любовь, след от которых исчезнет только с нами самими…
Разглядывая подписи под фотографиями, запечатлевшими Абу в разные годы, я застыл над той, что не имела даты и не сообщала о месте съемки. Она била в сердце, пробуждая воспоминания и тревожа душу. Надпись была короткой и беспощадной: «Это я, Господи». Рокуэлловская исповедь, названием которой стали слова из негритянского религиозного гимна, всплыла в памяти, словно подтверждая: все, что было, не прошло. «Это я, это я, это я, Господи, стою и жажду молитвы».
Если в минуты раздумья оглянуться на нашу жизнь, как, оглядываясь, смотрят с вершины горы на покрытую снегом равнину, то невольно убеждаешься, какую узенькую, тонкую цепочку следов мы оставляем позади. И сколько кругом совсем нетронутого, неисхоженного простора! Эти специально не закавыченные слова взяты из все той же автобиографии Рокуэлла Кента, главы, столь близкой нам обоим – прочувствованной, но так и не перевернутой.
Вершина была пройдена, и след оставлен, и снегу времени его не замести...

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment