Виктор Котляров (viktorkotl) wrote,
Виктор Котляров
viktorkotl

"НЕБО В БЕЛЫХ ПРОБОИНАХ,,,"

Продолжаю публикацию главок из повести Юрия Крутова.

БАБЫ
   Дверь отворяется и на пороге, утопая в густых клубах пара, появляется Ольга.
– Ух, как у вас тепло! – говорит она, стягивая с себя шаль.
– Что дед Барсуков?– не дожидаясь, пока она разденется, спрашивает тетя Тоня. – Не полегчало?
– Полегчало!..– отзывается Ольга, бросая свой полушубок на кучу овчин. – Раньше плевался на пол, а теперь на бороду...
Я лежу на печи. Мне видно все, что делается в хате. Ровно, светло горит керосиновая лампа. Вокруг стола сидят бабы, совеем не такие, какими вижу я их днем с вилами или ломами. В противне перед ними тыквенные семечки.


    Обычно в руках у каждой мелькают спицы. Сколько за длинные зимние вечера связано тут варежек и носков, все для фронта.
Но сегодня все бабы собрались у своей бригадирши неспроста. Многие пришли к ней с ночевкой. Два дня на морозе готовили они зерно. Сменяя друг дружку, ожесточенно крути¬ли барабаны веялок, налегали на лопаты – спешили. И вот обоз снаряжен. Завтра поднимутся они чуть свет, запрягут верблю¬дов и тронутся в путь по заснеженным степям к Волге.
Идя домой, тетя Тоня послала Ольгу к деду Барсукову: старику не здоровалось и надо было взять у него ружье на ночь – хлеб стеречь.

– Выслушал он меня, – рассказывает Ольга, – и вроде как бы отчитывает: бердану в бабьи руки не дам, а коли хлеб для Красной Армии, так это для меня честь превеликая. Слез с печи, тулуп напяливает, Емельяновна журит, а он будто и не слышит!
– Молодец, старый чертяка, – довольно восклицает тетя Тоня. – Надо только ночью его навестить, мало ли что... Ты, Ольга, моложе всех, тебе и доверим. Тулуп у него широкий, а Емельянчиха – ведьма от всех недугов травы знает. Ты нам потом расскажешь. Может мы его завсегда в караул брать бу¬дем, а за то по трудодню отписывать...
Бабы хохочут, а Ольга смущается:
– Что вы, тетя Тоня, все намекаете?..
– Ну-ну, ты брови не супь. Я шучу. Каждый про то говорит, что у него болит. Это я, чтоб ты не кручинилась, вернется скоро твой любый. Расскажи-ка ей, Глаша, как Емельяновна ворожила.
Немало удивительных историй услышано мной с тех пор, как мы живет у тети Тони. Теперь, когда грубо бранятся ба¬бы, запрягая лошадей или верблюдов, я знаю: это не от силы, а скорее от слабости...
Повернувшись лицом к стенке, будто сплю, ловлю я каждое слово.
Тетя Глаша доверительно начинает:
– В полночь под Рождество спустила Емельяновна при све¬че колечко в святую воду. Пошептала что-то и глядим...там, где оно упало, два пивня стоят. Красный и черный. Как начал черный красного бить, как начал!.. И гонит его, и гонит. Вот-вот совсем заклюет. Красный уже на крыло падает... Все тут, думаем. Ан нет. Спохватился красный кочет, изловчился, да как долбанет черного! Раз, потом другой, третий!.. И погнал.
В хате тихо, бабы даже семечки лузгать перестали и на¬верное, улыбаются. Улыбаюсь и я, смежая тяжелеющие веки...
В просвете между хат видно, как у конторы собирается народ. То опускают, то снова высоко задирают голову верблюда, будто кланяются. Должно быть, их чем-то подкармливают. Значит, обоз вернулся!.. Но вернулся не на третий, а на шес¬той день...
Я стою на крыльце и жду мать. Предчувствие беды гнетет меня. Но вот, замечаю я, к нашему дому направляется толпа женщин. Впереди тетя Глаша, рядом мать. С радостным криком срываюсь я со ступеней и бегу навстречу. Но мать словно но замечает меня. Она не узнаваема: осунулась, лицом черна, как цыганка и едва держится на ногах.
Войдя в хату, тетя Глаша и мать, не раздеваясь, опуска¬ются на лавки. Глаза у них красные от слез. Их обступают бабы.
– Не послушали Антонину, – говорит тетя Глаша и подносит к главам кончик платка. – Как только начался буран догнала она нас и сказала: надо возвращаться – риск большой... Оль¬га только рукой махнула: там хлеб ждут, а мы тут лясы то¬чим!..
Вскоре все перед глазами снегом застлало, дорогу пе¬ремело, верблюды стали ложиться... Сначала маруськин гор¬бун заартачился. И били, и сахар давали – ни е места. Тогда Ольга и поменялась с Маруськой санями, последней пошла. Что уж она ему шептала, не знаю, только пошел верблюд... Тащились медленно, a вот поди ж ты, не заметили, как отста¬ли ее сани...
Будто острие коготки вонзаются в мое сердце. Я напря¬женно слушаю.
– ...Оставила Антонина меня за старшую, приказала идти дальше. Впереди уже Ивановка должна быть. А сама с Марусь¬кой на облегченных санях, хлеб мы пересыпали, назад повернула. Всю ночь блукали по степи. Сами-то чудом в живых ос¬тались, под утро за селом их случайно увидели. Кое-как в себя привели и в больницу отправили... А Ольгу нашли в балке на третий день...
Я не могу поверить в то, что Ольги нет. Вот сейчас тетя Глаша скажет, что и Ольгу спасли. Но она, уткнувшись в платок, причитает:
– Нет нашей Оленьки больше, нет!..



НЕХРИСТЬ
Как все же мало надо человеку, я сижу на крыше сарая, щурюсь от яркого солнца и чувствую себя вполне счастливым. Мне бы еще кусок хлеба, густо посыпанный солью, и тог¬да можно хоть весь день греть свои кости, ни о чем не думая.
А солнце будто старается угодить. Я смежаю ресницы и ощущаю, как теплы их кончики. Хорошо!.. Даже не верится, что мы с матерью пережили такую лютую эвакуационную зиму.
В городе лучше, чем в деревне. Вот только голодно. Мука, которую дала нам тетя Тоня, когда мы уезжали домой, давно кончилась. С хлеба по карточкам сыт не будешь...
Мать до сих пор сокрушается от того, что кто-то занял нашу квартиру, a вещи растащили. Удалось вернуть только стол и сундук, на котором я сплю. А я не понимаю ее: ну что делать с нашими пожитками в двух больших комнатах?
Жарко греет солнышко! У мальчишек от этого голоса звучат веселее. А может они радуются пасхе. Неужели есть бог? Мать говорит «нет», а Шуркина бабка всегда грозится «нака¬занием господнем». Не понятно также, зачем красят яички. Конечно, красное или голубое яичко есть приятнее, но я бы сейчас не отказался и от некрашеного...
Хорошо тем, у кого живы бабки. Бабушка жива и у нас, но она далеко – на Кубани, где я родился. Мать говорит, что мы никогда 6ы оттуда не уехали, если бы отца перед войной не перевели сюда. Вот и мучаемся теперь: у всех родственники, а у нас тут никого нет.
Можно пойти к Шурке. Но я у них частый гость, надоел, поди, старухе. Да вот и он идет. На крышу глядит – знает, где меня искать.
– Слезай! – кричит Шурка, подойдя к сараю. Он старше меня на два года, приходится подчиняться.
Я подхожу к Шурке. Перед самым моим носом он разжимает кулак;
– Видишь? – на ладони у него лежит красное яичко. – Пошли со мной, сейчас играть будем!..
– Так у тебя одно?
– Одно.
– А если проиграешь? Давай лучше съедим его...
Шурка презрительно кривит губы:
– Айда!
Мы выходим за калитку. У старого дуба толпятся маль¬чишки со всей улицы.
– Играем? – спрашивают нас сразу несколько ребят.
– Играем! – отвечает Шурка и лезет карман штанов.
– Бей!– чернявый парнишка подставляет яичко, выкрашенное фиолетовыми чернилами. Цок! И оно расколото. Проигравший, насупившись, достает еще одно. И снова везет Шурке.
– С кем еще? – вызывающе спрашивает он. – Давай с тобой?
Худой длинноногий пацан не сразу соглашается. Затаив дыхание, слежу я за своим дружком. Цок! И лицо у него опять радостно сияет. Больше с ним никто не хочет играть.
– Пошли на другую улицу, – говорит он мне.
Я семеню за ним и восторгаюсь:
– Здорово тебе везет! – и тут же предлагаю. – Давай по од¬ному съедим.
Шурка останавливается, достает свое красное счастливое яйцо:
– Подставляй лоб. Если разобьется, твое.
Соблазн велик и я с оглашаюсь. От его удара у меня тем¬неет в глазах. Я вскрикиваю от боли, хватаюсь за голову и приседаю. Шурка хохочет показывая целое яйцо:
– Ох, дурак, оно же деревянное!..
Мне все сразу становится понятным.
– А если тебя бог накажет? – говорю я, испытывающее глядя на Шурку.
– У бога делов много, – беспечно отзывается он. – На, ешь!
Он протягивает настоящее яйцо, я быстро съедаю его, пос¬ле чего мне кажется, что под ложечкой от голода сосет еще сильнее.
Мы поворачиваем за угол, натыкаемся на двух знакомых Шурке мальчишек. Они уже босиком. На веревочках через пле¬чо подвязаны у них пустые торбочки,
– Куда?– спрашивает ребят мой дружок.
– На кладбище,– отвечает старший.
– И мы с вами!
Кто бы мог подумать, что на кладбище столько народу. Больше всего старух, много нищих и таких мальцов, как мы.
Первым находит яичко старший мальчишка с котомкой. Он так быстро подбегает к невысокому холмику, что я не сразу соображаю в чем дело. А потом счастье улыбается и Шурке. И только мне не везет…
Дальше идти нет смысла: навстречу попадаются две девчон¬ки с сумами. Я останавливаюсь и ищу глазами своих новых приятелей. Нахожу их в толпе у кладбищенских ворот и наблю¬даю за ними. Вот ватага замечает женщин, идущих сюда, и окру¬жает их. Бабы достают что-то из кошелей и суют в протянутые руки. Я спешу к воротам.
Больше часа толкусь я среди жадных до еды мальчишек. У двух моих новых приятелей топорщатся торбочки, Шурка нашел еще одно яйцо и только у меня ничего нет.
Я решаю перехитрить всех и незаметно ухожу вперед по дорожке. Ждать мне приходится недолго. Завидев приближающую¬ся старуху, я спешу ей навстречу.
– Бабушка,– канючу я, не сводя глаз с большой пасхи, при¬крытой сверху белой тряпицей, – дай кусочек.
Но она не обращает на меня никакого внимания. Вскоре ее окружает шумная орава. Она, наконец, останавливается и снимает с пасхи ветошку. Высокий хлебец предусмотрительно порезан на тоненькие ломтики. Старуха отделяет один кусо¬чек и поднимает над лесом протянутых рук.
– Ну-ка, – прикрикивает она. – Становитесь в очередь!
Толкаясь и пуская в ход кулаки, мальчишки и девчонки выстраиваются друг за другом. Я оказываюсь первым. Старуха смотрит на меня и сухо спрашивает:
– А где твой нательный крестик?
Я смущаюсь, но медлить нельзя и я лгу:
– Дома.
– Перекрестись.
Я отчаянно кладу кресты, но старуха вдруг отталкивает меня:
– Уходи, нехристь!
Глубоко оскорбленный, стою в стороне и гляжу на то, как, крестясь и отвешивая поклоны, мальцы с ломтями отхо¬дят от бабки.
Стоящих позади охватывает нетерпение. Очередь ломается, и старуху осаждают уже со всех сторон, и тут я вижу, как, работая локтями, пробираются к ней знакомые мальчишки. Силь¬ным ударом старший выбивает из рук ее пасху. Все как будто только и ждали этого. Орава кидается на хлебец – получается свалка. Первыми из нее выскакивают с добычей мальчишки с торбочками и бегут прочь, не глядя на меня. На груди у каж¬дого я успеваю заметить маленькие крестики.
– Где ты пропадаешь?– спрашивает мать, едва я переступаю порог. – Гляди, какой тебе гостинец передали!
На столе лежит крашенное яичко. Но оно не вызывает у ме¬ня радости.
– Меня уже угощали, – говорю я. – Ешь сама...
Яичко так и остается нетронутым.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments