Виктор Котляров (viktorkotl) wrote,
Виктор Котляров
viktorkotl

"НЕБО В БЕЛЫХ ПРОБОИНАХ,,,"

  Эта маленькая повесть Юрия Крутова, состоящая из коротких главок-рассказов, так и не пришла к читателю, оставшись в рукописи. С любезного разрешения Аиды Злотниковой, в чьем архиве она сохранилась, начинаю эту публикацию, выражая уверенность, что именно с ней вернется интерес к творчеству Юрия Крутова - незаслуженно забытого большого русского поэта.

  МУЖИЧОК-С-НОГОТОК
    Мне слышно вое, что происходит за дверью. Но я не в силах ни пошевелиться, ни криком напомнить о себе. Смертельная усталость одолела меня. Со страхом внимаю я тяжелому гулу са¬молетов, топоту ног, хриплым голосам.
Но вот шум в коридоре стихает. Во дворе звякает кольцо калитки. Я догадываюсь, что в доме остался один.

Подтянув колени к подбородку, я съеживаюсь и забываю вдруг обо веем. Не сразу до моего сознания доходит голос матери:
– Леша! Леша, да проснись же ты, сынок!..
Я пытаюсь приподняться, но голова непослушно валится на подушку. Мать тянет меня за собой. Просыпаюсь я окончательно только на улице, спотыкаясь и повисая на ее руке. На углу под акациями нас дожидаются женщины. Одна из них принимает чемодан и наказывает: «Не отставайте!»
Поблизости сокрушительно ухает, отчаянно лают зенитки, то сходясь, то разбегаясь в разные стороны, шарят по небу лучи прожекторов,
– Где ты, Анна? – слишится впереди. Мать тянет меня на оклик и передает в чьи-то руки.
Продвигаемся на ощупь. Под ногами земляные ступени и пахнет сыростью.
– Давай его сюда, – раздается рядом. В темноте я натыка¬юсь лицом на чьи-то пальцы.
– Ложись!– командует тот же бабий голосуй, я послушно валюсь на какую-то подстилку. Не верится, что мы уже в бе¬зопасности. Еще немного и ослабнет леденящий мою кровь ужас.
Но внезапно тишину снова нарушает гул моторов. Спохваты¬ваются зенитки.
– Сюда летят, чуете? – шепчет кто-то.
– Не кличь, дура, на свою башку, – перебивает густой бас,
А самолеты действительно приближаются. У-ух!! Содрогается все вокруг, и тотчас холодный песчаный ручеек начина¬ет течь мне за ворот. Я пытаюсь увернуться, но в этот мо¬мент сыпучая лава обрушивается на меня.
Не знаю, сколько проходит времени, пока ко мне снова возвращается способность соображать.
– Чего же вы молчите? – доносится откуда-то из глубины убежища голос матери.
Кто-то ощупывает мои ноги, спину и вскрикивает:
– Ой, лихонько!
Поднимается невероятный переполох. Чьи-то цепкие руки, охватив меня за ступни, куда-то тянут. Я переворачиваюсь, мотаю головой и открываю запорошенные песком глаза. Надо мной стоит бородатый старик с горящей зажигалкой.
– Жив!– успокаивающе говорит он.
Прежде чем я успеваю осмотреться, мать крепко прижима¬ет меня к груди. Старик гасит огонек и начинает с кем-то переговариваться. Ему отвечают снаружи.
– Кто там?– спрашиваю я мать.
– На помощь пришли, – объясняет она, – завалило...
Я плотнее прижимаюсь к матери и засыпаю.
Выходим мы из бомбоубежища первыми. Рассветает. В нес¬кольких метрах от нас –широкая темная гладь воды. Это Волга. Над рекою, словно вспышки догорающих ракет, светят звезды. Небо над нашими головами в белых пятнах, словно в пробоинах от снарядных разрывов.
Нас окружают люди в халатах – раненые. Так вот почему фашист усердно бомбил эту местность: наверху госпиталь.
Нашим укрытием оказывается старая пещера, вырытая ког¬да-то под горой рыбаками. Я еще раз оглядываюсь на черне¬ющую среди огромных обвалившихся глыб дыру, ведущую в под¬земелье.
Мать торопится, и я едва поспеваю следом. Мы взбираемся по крутой длинной лестнице, идем по пустынным улицам. Мать часто останавливается, опуская на землю чемодан.
– Ну, вот и отмучились, – говорит она, когда до дома оста¬ется совсем немного.
Неожиданно из-за угла выворачивается мужчина. Он идет прямо на нас, и сердце мое сжимается от недоброго предчувствия. В одно мгновение вырывает он у. матери чемодан. Ошеломленная, она не сразу приходит в себя. Рыдая и бранясь, пускается она вдогонку за налетчиком. А тот уже быстро бежит, громыхая сапогами по брусчатке.
Я постигаю смысл происходящего, и грудь мою разрывает крик отчаянья. Он заставляет мать вернуться.
– Успокойся! – испуганно умоляет она. – Ну, успокойся!
И я умолкаю. А вокруг нас собирается народ. Меня рассмат¬ривают с таким щемящим душу состраданием, что я невольно закусываю губу. А бабы галдят, перебивая друг дружку;
– У мальчишки последнее отнял. Отец с врагом бьется, а его дитя какой-то гад за горло берет.
Со мной заговаривают, но я молчу. Сердобольная ласка раздражает меня.
– Ты чего, Леша? – настойчиво допытывается мать. Но я не отвечаю и ей.
– Господи, да что с ним, – не унимается она.
– Ничего, – многозначительно отвечает старуха в черном платке. – В себя мужик ушел. Вишь, глаза какие?
– Какие?
– Мужиковские!
– Да ему и семи нет!..
– А я говорю: мужиковские, – тоном, нетерпящим возражений, говорит старуха. – Еще седых рожать будете!..
Слово «мужик» обостряет во мне не осознанное чувство мужского достоинства. Я поднимаю голову и, стараясь придать как можно большую строгость своему голосу, говорю:
– Чего глазеете, мужика что ли не видели?
Женщины умолкают. Я доволен произведенным на них впе¬чатлением. Но против моего ожидания мать подносит платок к глазам и рыдает. С досады махнув рукой, я один направля¬юсь к дому: «Слезы – бабье дело, пусть поплачет...».


ХРИСТЯ
Утром, когда хозяйка ушла на работу, мать достала из че¬модана свою голубую куртку, в ней она провожала отца на фронт и втайне надеялась сберечь до конца войны. Я знал, куда она собралась, в соседнее село за мукой. И вот я сижу на печи и жду ее. Кирпичи подо мной давно остыли, окна за¬леденели, в дальнем углу, где стоит кровать, на которой мы спим, выступила изморозь. Проголодавшись, визжат в сенях Христины поросята.
Терпит нас Христя, как наказание. Ушли бы мы от нее, да куда? С того дня, как подрядила мать старика-лодочника и перевез он нас через Волгу, нет до нас никому никакого де¬ла. Сегодня одна хата, одни хозяева, а завтра – другая, дру¬гие люди...
Оставаться в Камышине нельзя было: немец рвался к Сталинграду. С утра по нашей улице спешили к пристани солда¬ты. Бабы выносили к воротам воду и каждого, кто торопливо подходил к ведру, обкладывали жестокими словами: «Куда же вы бежите, окаянные?», «На кого нас с детьми бросаете?!», «Да если бы сейчас я своего увидела, за глотку взяла бы!».
Переправившись на левобережье, мы несколько дней жили в Николаевке. Доставать хлеб здесь было уже трудно. Голод погнал нас дальше.
Почти после каждого села меньшали узлы беженок. Деревенские бабы подолгу разглядывали барахлишко. Иногда оно по несколько раз переходило из рук в руки. Но вот торг заканчивался, крестьянки, прихватив пожитки, выносили лепеш¬ки, иногда сало.
Обоз постепенно редел. Остались и мы с матерью в одной деревне, прожили больше месяца. Но там и без нас хватало пришлых, и мы перебрались сюда – в Дмитриевку. Определили нас к худосочной одинокой хозяйке Христе.
Привела к ней сизощекая с мужицкими плечами бригадирша.
– У тебя будут жить пока, а там поглядим, – сказала она Христе и ушла, сунув матери узелок с пшеном.
Два дня мать готовила постные супцы, а на третий день крупа кончилась. Тут-то она и обратилась к хозяйке, хлеба попросила.
– Да что ж у меня, – всплеснула Христя руками, – пироги по лавкам лежат?! – И пошла, и пошла...
Под вечер мать раздобыла где-то ржаную краюху. Она мел¬ко покрошила хлеб в миску, посылала солью, потом взяла бу¬тылку из-под подсолнечного масла, нацедила в нее горячей воды, поболтала и залила крошево. Получилась тюря. Она пос¬тавила миску на стол и пригласила Христю. Та в ответ и бровью не повела. С этой минуты между хозяйкой и нами ус¬тановилось недружелюбное молчание.
Мать не входит в хату, а вваливается, стуча промерзшими пимами, как подковами. Платок густо опушен инеем, ресницы и брови белы. Она оставляет у порога тугой мешочек с мукой и говорит:
– Сынок, стяни с меня рукавицы и быстро налей в чашку холодной воды, я, кажется, руки приморозила.
Стеная, она шевелит в воде онемевшими пальцами, a я тем временем стаскиваю с ее ноги тяжелый, подшитый войлоком валенок.
К приходу хозяйки мать успевает затопить печь.
Христя возится с поросятами, а мать раскатывает тесто, потом затирает его и засыпает в крутой кипяток колобки.
Христя входит в хату, не поднимая глаз, но я уверен, что она успевает увидеть все: и варево на огне, и кружок жира на подоконнике, и мешочек с мукой.
Доужинав, мать ложится спать, она очень устала. Ныряю под одеяло и я. Христя, поставив поближе лампу, садится за печью на кровать, кладет на колени подушку и чешет на нее густым гребешком. Под ногтем ее часто потрескивает.
Христя задувает огонь. В окно льется призрачный ровный свет луны.
И вдруг я обмираю: в белой ночной рубашке, босяком, Хрис¬тя осторожно ступает по полу. Так по нужде она не ходит. Я под одеялом тихонько толкаю мать. Храп прекращается. Христя тотчас замирает. Но опять рядом раздается тягучее; игыррр!. Я снова пытаюсь разбудить мать и вдруг чувствую, как ее пальцы крепко сжимают мою руку: мать не спит уже и все видит.
Бесшумно Христя минует лунную дорожку, и я успеваю за¬метить в ее руке миску. Она подходит к мешочку с мукой и развязывает его.
Назад возвращается, держа миску над высоко поднятый подолом.
– Спи, – шепчет мать. Я поворачиваюсь к стене и лежу е открытыми глазами. В хате тихо, слышно только, как Христя, накрывшись одеялом, похрустывает сухарями.
Просыпаюсь я от невероятного шума и воплей. Ужас охватывает меня: двери раскрыты и видно, как в сенях остервене¬ло пляшет пламя. Вокруг, гремя ведрами, мечутся люди.
– Ма-а-а! – кричу я не своим голосом. У порога с ведром в руках появляется мать:
– Ты чего? Не бойся! Я здесь, – и она исчезает, закрыв за собою дверь.
К радости моей мать вскоре возвращается, снимает прож¬женнее рукавицы, поправляет под платком волосы.
– Насилу потушили, – говорит она, тяжело дыша.
– А кто нас поджигал? – спрашиваю я.
– Да никто. Поросята ночью замерзли, сбили заслонку и за¬лезли в печь. А там еще жар был, солома слежалась. Они ее пятачками выгребли... Понял? А теперь одевайся. Уходим мы от Христи.
– А куда, мам?..
– К тете Тоне, помнишь, что нас сюда приводила – бригадирша. Она добрая. У нее будет хорошо. Торопись, я пошла за са¬лазками.
На легкие самодельное санки укладываем мы нехитрое наше добро: чемодан, узелок и мешочек с мукой.
– Анна! Погоди! – раздается голос Христи. Она торопливо подходит к нам:
– Ну, куда же ты, Анна? Прости меня бабу глупую. Оставай¬ся. Я уже обвыкла...
– Нет, Христя – отвечает мать,– спасибо за приют. Но хата у тебя холодная. Самой-то мне ничего, да ребенок...
– Ну, как знаешь. А ежели что не так возвращайся.
Мы шагаем с матерью молча, легко скользят за нами санки.

Продолжение последует

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments