Виктор Котляров (viktorkotl) wrote,
Виктор Котляров
viktorkotl

«Я ЛЮБИЛ КАБАРДИНО-БАЛКАРИЮ ПРЕЖДЕ, ЧЕМ УВИДЕЛ ЕЁ…»

   Ираклий Луарсабович Андроников (1908-1990) – личность, в недавние времена известная каждому советскому человеку, – писатель, литературовед, мастер художественного слова, телерассказчик. Он неоднократно бывал в нашей республике, отношение к которой выразил словами: «Я любил Кабардино-Балкарию прежде, чем увидел её. Узнал и полюбил через Лермонтова».
  Это высказывание отражено в отчете, опубликованном газетой «Кабардино-Балкарская правда» 5 сентября 1971 года. Этим же временем датируются и публикуемые снимки, любезно предоставленные нам Аидой Злотниковой, вдовой поэта Юрия Крутова, ныне проживающей в Израиле.
Ираклий Андроников, в силу своего главного призвания – изучения биографии и творческого наследия Михаила Лермонтова – начал интересоваться Кабардой в контексте личности Лукмана Кодзокова, которого великий русский поэт упоминает в своем альбоме.




   Дружеские отношения связывали Андроникова с Алимом Кешоковым и Кайсыном Кулиевым. В книге воспоминаний «А теперь об этом» (Москва, 1981) есть глава «Мой друг Кайсын», а в ней такие строки: «Я бывал в Чегемском ущелье. В первый раз – в 1952 году. Оно прекрасно. Пусть на меня не обидятся другие ущелья и другие кавказские горы – красивее Чегемского вряд ли сыскать.

  Желтели чинары и ореховые деревья. Шумел поток. Дорога на головокружительной высоте ползла по углублению – по «желобу», выдолбленному в стене великой скалы. Низвергались чегемские водопады. Если б с машиной повстречалась арба – им не разъехаться. Но разъезжаться было не с кем. Ущелье молчало.
В 1957 году, в дни, когда отмечалось четырехсотлетие присоединения Кабарды к России, мы встретились с Кайсыном Кулиевым в Нальчике. По окончании празднеств он пригласил меня поехать с ним в Верхний Чегем. До этого мы были знакомы. С того дня началась наша дружба.
Тут я увидел Кайсына в разговоре с народом. Все обращалось к нему – стар и млад. Все спрашивало у него совета, все ожидало его одобрения. Будучи моложе многих в этом кругу, Кулиев стоял среди них как старший. И, судя по ответам его, я уже тогда подумал, что это человек мудрый.
Кайсын познакомил меня со своею прекрасною матерью. Она угостила нас свежим айраном.
Мы поехали в верховья Чегема. Ущелье показалось мне еще прекраснее, чем прежде. Оно было оживлено молодыми голосами.
В поэзии Чегемское ущелье открыл Кайсын Кулиев. И стихами своими пригласил в гости к себе целый свет.
Не часто внутренний мир поэта бывает так слит с внешним миром, как Чегем и Кулиев. Какую из его книг ни возьмете – в них жизнь автора и жизнь гор. Поэт вбирает в себя этот мир. Он как бы выражение этой природы».
О пребывании Ираклия Андроникова в Нальчике пишет Х. Х. Мидов, автор книги «Кабардино-Балкарский государственный ансамбль песни и пляски» (Нальчик, 1995): «Одна из таких встреч (во время Декады русского искусства и литературы – авт.) состоялась в Кабардино-Балкарском госдрамтеатре с выдающимся представителем русской советской культуры Ираклием Андрониковым Всех желающих послушать его не смог вместить зрительный зал драмтеатра. А те, кому посчастливилось присутствовать на вечере-встрече с Ираклием Андрониковым, с затаенным дыханием слушали рассказчика, и перед их глазами возникали многочисленные образы людей, мастерски созданные артистом. Сила таланта Ираклия Андроникова в органическом сочетании всех его способностей – крупнейшего литературоведа-ученого, талантливого писателя – автора популярных устных и печатных рассказов и прекрасного исполнителя – чтеца-рассказчика».
Перестроечное время добавило к личности Андроникова свои нюансы. Дело в том, что в 1931 году (Ираклию в то время было только 23 года) он стал участником так называемого Дела №4246.
Вот что пишет Алексей Семенов, автор материала «Отвыкайте жить никого не боясь. Ради чистой идеи мы втопчем вас в грязь», размещенного на сайте «Псковская губернiя»: «Секретаря детского сектора Госиздата Ираклия Андроникова арестовали 10 декабря 1931 года. В тот же день арестовали Даниила Хармса, Александра Введенского… Всего шестерых человек. Поэтов, художников… В «Постановлении о производстве обыска и задержании подозреваемого» было сказано: Д. И. Ювачев (Хармс) подозревается в том, что «он является участником антисоветской нелегальной группировки литераторов». При обыске была изъята «мистическая литература, рукописи и разная переписка». Вскоре возникли слухи о том, что к аресту обэриутов причастен Андроников. Это было связано с тем, что Андроников пробыл под арестом полтора месяца, а потом был отпущен «за недоказанностью». Постановление о его освобождении было подписано 29 января 1932 года. Всех остальных 21 марта 1932 г. коллегией ОГПУ приговорили к трём годам «исправительных концлагерей». Однако времена были ещё относительно гуманные (Хармс погибнет позже), и Хармс после 23 мая 1932 года, как и Введенский, отправится в Курск. Это называлось «высылка».
Уже в наше время в открытом доступе появились протоколы допросов Хармса, Андроникова…
Допросы вёл один и тот же следователь А. Будников. Если верить этим протоколам, Андроников дал такие показания: «Я знал о существовании группы Хармса-Введенского, в которую входили писатели Хармс, Введенский, Бахтерев, Разумовский, художники Глебова, Порэт, Гершов, а также Калашников и ему подобные. Существование образцов реакционного творчества (картины филоновской школы Порэт и Глебовой), любовь к старому стилю, антисоветская сущность детских произведений Хармса, Введенского и личные беседы с нами, в которых они выявляли себя как убеждённые противники существующего строя, свидетельствовали об антисоветских убеждениях названной группы литераторов. Эта группа в лице Хармса, Введенского и Бахтерева пыталась вовлечь меня в число своих членов. Они считали меня человеком, близким им по политическим убеждениям, враждебным современности, в чём их укрепляли ещё слухи о том, что я якобы княжеского происхождения (происхождение Андроникова по раннесоветским временам было не самое подходящее – отец Луасарб Андроников (Андроникашвили) был сенатором во Временном правительстве, двоюродный дядя – философ Иван Ильин – был отправлен в эмиграцию на «философском пароходе» в 1922 году). Кроме того, в моём лице – секретаря детского сектора издательства «Молодая гвардия» – группа Хармса и Введенского могла рассчитывать укрепить своё влияние в детском секторе, а первоначально в «Еже» и «Чиже» для проталкивания своей контрреволюционной, антисоветской продукции…»



  В обвинительном заключении Хармсу, которое ОГПУ утвердило 31 января 1932 года, есть пункт «В»: «Культивировал и распространял особую поэтическую форму «зауми» как способ зашифровки антисоветской агитации». Главный «компромат» на Хармса был – тексты самого Хармса, изъятые при обыске. Всё непонятное – враждебное и, значит, преступное.
Тема, конечно, скользкая. И она становится ещё более скользкой, когда знакомишься с воспоминаниями людей, знавших Ираклия Андроникова в более поздние времена. Александр Кобринский в книге «Даниил Хармс» приводит историю, когда филолог Мариэтта Чудакова в 70-е годы в присутствии Ираклия Андроникова произнесла: «Жизненное поведение многих было бы несколько иным, если бы они помнили о том, что любое слово, сказанное публично, не улетит в бесконечность небытия и не растворится в воздухе, а ляжет в архив, зафиксированное в письмах, дневниках, мемуарах современников – а затем станет предметом оценки потомков». По словам Чудаковой, реакция Андроникова на эти слова была чрезвычайно болезненная.
«Несколько дней Мариэтта Омаровна пребывала в полном недоумении о причинах столь, казалось бы, неадекватной реакции, – пишет Александр Кобринский, – пока её коллега, давно и хорошо знавшая Андроникова, не открыла ей глаза: «Ну как же вы не понимаете! Он привык, что он – субъект Истории! А тут вы показываете, что он также и ее объект! Он-то сам помнит, что выступал на писательском собрании против Пастернака! Чтоб его за Нобелевскую премию из Союза писателей исключили!..» С Борисом Пастернаком Ираклия Андроникова связывало давнее знакомство».
Своеобразное продолжение сказанного выше можно найти в книге Станислава Рассадина «Самоубийцы». Вот что пишет этот автор, которого я очень люблю и прочитал все написанные им начиная с 2000 года книги (а их очень много) в главе «Страх»: «Им восторгался Чуковский; его терпеть не могли Ахматова и Пастернак; о нем с неожиданной жесткостью написал добрый (но твердый и трезвый) Евгений Шварц.
«Он – гениален. – Это отзыв Корнея Чуковского. – Абсолютный художественный вкус». Правда, работы о Лермонтове не вызывают восторга: «...Книжка куценькая, с коротким дыханием... Мелочи заполняют всю книжку... И ни одной вдохновенной страницы!» Но все равно: «Об Ираклии думаешь равнодушно, буднично, видишь его слабости – и вдруг он за столом мимоходом изобразит кого-нибудь – и снова влюбляешься в него, как в гения».
Ахматова была не согласна. «Анна Андреевна, – записывает Л. К. Чуковская, – отпустила несколько привычно-гневных реплик по адресу Ираклия... Дурно делают Федин и Корней Иванович, что поддерживают его».
В частности, ахматовская неприязнь выплеснулась по поводу истории, которую даю в изложении Вениамина Каверина: «На вечере в Доме литераторов, посвященном десятилетию со дня смерти Юрия Тынянова, когда Андроников (испуганный необратимо) стал перечислять тыняновские идеологические ошибки, Шкловский прокричал с бешенством: «Пуд соли надо съесть и этот пуд слезами выплакать – тогда будешь говорить об ошибках учителя! И говорить будет трудно, Ираклий!»
Но, вероятно, самый точный — и по-своему сострадательный – диагноз другу своей молодости поставил Шварц: «Он стал литературоведом, доктором наук. Выступает на прежний лад редко. В тяжелые времена бросался на своих. Литературоведческая его карьера, несмотря на все ее сходство с другими подобными, не принимается всерьез настоящими учеными. Но он упорно за нее держится. Что его изменило? Упыри и разбойники отравили его наконец? Выступило ли на поверхность то, что всегда было в нем? Возраст пришел? Есть на земле растения, цветы которых поражают и радуют, а плоды никому не нужны... Он отошел в сторону до такой степени, что, рассказывая о нем, я удивляюсь, как мы были прежде близки. Но вот встретишь его случайно – и все забудешь. Он рассказывает. Выступает перед тобой вся жизнь, во всем ее блеске
...И восхищались, и удивлялись. И забывали, с каким печальным упорством Ираклий рвется в табель о рангах».
Скорее всего Станислав Рассадин не совсем справедлив и не до конца объективен, но вот эпизод, который нам не менее интересен. В той же главе «Страх» он упоминает и Кайсына Кулиева. Ситуация, в которую тот был поставлен, чуть ли не аналогична андрониковской, когда последний (под немалым давлением, это надо помнить) выступил на писательском собрании с осуждением Пастернака.
Итак: «Кайсын Кулиев рассказывал мне, что, когда началась кампания травли Александра Исаевича Солженицына, ему в Нальчик позвонил Давид Кугультинов (сам старый лагерник, между прочим):
– Кайсын, мы тоже с тобой должны выступить с осуждением.
– Давид, – осторожно спросил Кулиев, – тебе это поручили, или ты сам придумал?
– Сам, – отвечал Кугультинов. – Мы с тобой должны выступить, не дожидаясь, когда нас попросят.
– Хорошо, – сказал Кайсын. – Я подумаю. Позвони мне завтра.
И тут же уехал в родной аул Верхний Чегем, расположенный так высоко в горах, что туда не дотянули телефонный провод. А для пущей надежности – загулял.
Разумеется, этот поступок не стоит сравнивать с тем, когда Кулиев, получив разрешение не идти со всеми балкарцами в ссылку, пренебрег им. Но и бегство в горы от срама – тоже поступок на фоне ирреальной реальности.
Что очень скверно говорит о фоне, но хорошо – о поступке.
Беда лишь, что этот фон, эта ирреальность невероятно живучи. Будучи способными пережить даже то, что их породило, – страх».
Не нам, живущим сегодня, судить о том времени и поведении людей, поставленных перед нравственным выбором. Но вот нюанс – книги Ираклия Андроникова в наше время оказались совершенно не востребованы – его библиография на Википедии заканчивается началом 90-х годов прошлого века.
Впрочем, скорее всего я не прав и переиздания отнюдь не главный показатель по которому можно судить об их авторах.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments