Виктор Котляров (viktorkotl) wrote,
Виктор Котляров
viktorkotl

В САМОЕ СЕРДЦЕ

   В контексте сообщения о только что вышедшей в нашем издательстве книге М. И. Докшокова публикую свой отклик на его смерть, опубликованный в сокращенном варианте в феврале этого года в газете "Кабардино-Балкарская правда".

   Февральское утро выдалось настолько солнечным и свежим, что невольно потянуло в парк. Надо было спешить – на сегодня было намечено многое на работе, в середине дня предстояли похороны знакомого, к которым мы оказались причастны непосредственно, приняв на себя все организационные вопросы. Но не пройтись по искрящемуся снежку, столь редкому нынешней зимой, не подставить лицо падающим с неба невесомым снежинкам, переливающихся в солнечных лучах, представлялось чуть ли не преступлением.
Парк встретил белой кипенью елей, звенящей тишиной, изредка прерываемой поскрипыванием ежащихся от легкого морозца деревьев. В нем царили такие нега и покой, что весь мир виделся радостным и умиротворенным.




    И поэтому таким диссонансом окружающему показался звук мобильного телефона. Сообщили, что скончался Докшоков. «Печально, очень печально,– прозвучали непроизвольно вырвавшиеся слова, – а когда похороны?». Сделал еще машинально несколько шагов вперед и тут, наконец, дошло: умер Муса Ильясович. Новость была по большому счету ожидаемой – Докшоков был неизлечимо болен и врачи даже не говорили о какой-то временной перспективе. Тем не менее, она виделась. Вернее, ее хотелось видеть – сильный характер, мужественный человек, он не мог уйти просто так: не борясь, сломленным.

 

Поэтому тяжкое известие и не было воспринято сразу, а потом словно включилось запоздалое зажигание. И вот уже я поворачиваю обратно, сворачиваю на Липовую аллею и вижу …идущего навстречу Мусу Ильясовича. Когда это было? Добрый десяток лет назад. Он был не один, но, заметив меня, отделился от своего спутника, подошел, поздоровался. Мне было неудобно, я собирался отделаться кивком, не желая мешать беседе двух ветеранов. Но случилось так, что дальше мы пошли вдвоем. О чем мы беседовали? Память не сохранила детали того давнего разговора, но нет сомнения, что он был о книгах. Книгах – его, моих – которые нас сдружили (если можно дать такое определение нашим взаимоотношениям), по большому счету и познакомили.        Ведь первая моя встреча с Мусой Ильясовичем состоялась где-то в начале 1985-го, когда он, в тот момент только ставший председателем Совета министров КБАССР, неожиданно заглянул в кабинет Ф. Т. Арсаевой, секретаря президиума Верховного совета нашей республики. С Фаиной Тембулатовной мы разговаривали в тот день о книгах: она попросила меня формировать ее библиотеку, и я как раз принес новинки.
     Увидев Докшокова в проеме боковой двери (она вела не в приемную, а непосредственно в коридор), поздоровался и направился к другому выходу, но Фаина Тембулатовна меня остановила, сказала, обращаясь к гостю: «Вот, Муса, молодой человек мне порекомендовал книгу, которую и тебе надо обязательно прочитать». Забылось и название книги, и ответная фраза Мусы Ильясовича, но запомнилось, что из кабинета он вышел как раз с той самой книгой, которую я рекомендовал Фаине Тембулатовне. Впоследствии, мы неоднократно виделись и на заседаниях Президиума Верховного совета, и на сессиях – суматошных, многочасовых, но это были лишь визуальные контакты. Да и, право, что могло связывать рядового советского работника и одного из руководителей республики?
     Прошло много лет, прежде чем произошла наша, пожалуй, главная встреча. В 1988 году Муса Ильясович принес в издательский центр «Эль-Фа», за деятельность которого я тогда отвечал, рукопись своих воспоминаний. Он попросил меня быть редактором, я согласился, не мог не согласиться, но раскрывал рукопись с некоторой опаской – перед этим готовил к печати книгу одного известного деятеля республиканского масштаба, так наплакался. Вначале думал отделаться редактированием, а стал читать, понял – не переписывать, а писать заново надо.
     Тем приятнее было увиденное – аргументированное, собранное, вдумчивое повествование, логическое построение фраз, ясный слог. Люди, эпизоды как живые вставали перед глазами, оживляя прошлое и наполняя его визуальной конкретикой судеб и событий. По большому счету книга не нуждалась в редактировании, но, видя определенную неуверенность Докшокова в себе, впервые выступающего в роли писателя, я осуществил кое-какую чисто косметическую (употребление этого определения здесь вполне уместно) правку. Муса Ильясович оценил ее по гамбургскому счету – сколько добрых слов он сказал в мой адрес, когда мы отмечали (автор организовал для всех причастных к его работе ужин, что было большой редкостью по тем временам) выход книги, что мне до сих пор неудобно за столь минимальный вклад в его труд.
Над корректурой же книги он работал скрупулезно, буквально вчитываясь в каждую строчку. Очень долго не мог остановиться на названии. Когда я предложил дать то, под которым она и вышла – «Главная привилегия – ответственность за других» – задумался, стал возражать. «Не слишком громко, пафосно?» – все переспрашивал. Особенно ему не нравилась вторая часть названия: ответственность за других: «Получается ведь, что я сам себе ставлю оценку, причем весьма и весьма положительную; это неправильно, оценивать должны люди». И сдался только под общим напором: «Вот мы, как представители людского сообщества и даем эту оценку». Сегодня я понимаю, что мы были неправы: действительно, название было верным по сути, но по отношению автора к себе не совсем соответствующим его принципам: не афишировать, а делать, не декларировать об ответственности, а нести эту весьма нелегкую по тем временам ношу.
     И закономерно, что во втором издании книги он его изменил. Стало просто «Главная привилегия». Сегодня я бы добавил к нему другое пояснение: жить для людей.
     И для своей второй книги Муса Ильясович попросил меня придумать название. Работа эта получила название «За неровной гранью перевала» (2003) и вобрала в себя не только мемуарную работу Докшокова, но и его генеалогическое исследование «Докшоковы и Докшукины». А также воспоминания его младшего брата Исмаила «Мы рано седели» – потрясающий по силе рассказ о военной поре, переданный через призму восприятия сельского мальчишки. Предвоенный эпизод, когда маленького Исмаила впервые взяли на сенокос, до сих пор жив в моей памяти и хочется его привести. «Говорят, что на небе столько звезд, сколько на земле людей. Значит, у каждого своя звезда. Должно быть, у хороших людей яркие звезды, а у плохих – тусклые. Вот звезда дедушки – большая, яркая! А рядом светится бабушкина звезда, тоже яркая-яркая! А вот те две большие, наверное, Ильяса и Латифа… Где звезда Мусы? А моя где? Наверное, у детей звезды не должны ярко сверкать, потому что еще неизвестно, какими людьми они станут, когда вырастут. Говорят, когда человек умирает, его звезда падает с неба. Значит, звезда нашей матери упала, когда она умерла… Ее звезда, я знаю, была, конечно, самой большой и самой яркой! Потому что Гуашадина была самая добрая, самая красивая на земле…»
     Здесь необходимо пояснение. Ильяс – это, понятно, отец Мусы и Исмаила, Гуашадина – их мать. Она, родившая четырех детей (еще двух дочерей) умерла в 1938 году, надорвавшись от непосильного труда в колхозе. Латиф – их юный дядя.
Кстати, эту книгу, как и все последующие, Муса Ильясович выпустил за свой счет. А на мое недоумение: «Неужели трудно найти спонсоров; только намекни – выстроятся в ряд!» ответил просто: «Это моя книга, а значит оплачивать ее я должен сам».
Так случилось, что в последние годы мы общались достаточно часто и по разным поводам. Но особенно сблизила нас подготовка материала о сыне Мусы Ильясовича – Валерии. Валерке, как он сам говорил о сыне.
Это печальная история о ранней смерти достойного человека. Ранняя смерть, писал мой любимый Экзюпери, равносильна грабежу. Вот такой грабеж – подлый и жестокий совершил по отношению к Мусе Ильясовичу и его семье человек без совести и чести, ставший убийцей Валерки. И не суть важно, что произошло это в автомобильной аварии. Именно убийцей.
Мы долго беседовали с Мусой Ильясовичем о его сыне. Он – мужественный и сильный - старался быть спокойным и выдержанным, но это не всегда удавалось. Нотки печали и боли окрашивали рассказ человека, потерявшего самое дорогое.
Я писал этот материал, не кривя душой, писал не столько текст, как исповедь. О нем, но от себя и поэтому о себе. Я не знал Валерку, но он оказался близок мне по духу, поступкам, отношению к жизни. Пришла мысль издать эту работу отдельной книжечкой. Небольшим тиражом, чтобы раздать тем, кто знал Валерку. Выпустил, отвезти сам не решился, передал через водителя. И вскоре раздался звонок. Было слышно, как дрожал голос Мусы Ильясовича, как прерывисто звучала его речь. «Я до конца жизни буду вам благодарен», – на эти слова я пытался возразить, сказать, что ничего особого не сделал, но меня не слушали. А потом он пригласил меня домой, где был накрыт стол и в мой адрес звучали такие громкие слова, что я невольно краснел. В устах этого человека, скупого на похвалы, а самое главное, не расточавших их направо и налево, это было особенно дорого.
С этого времени наши отношения стали еще ближе. Муса Ильясович доверил мне свою новую книгу. Мы ее подготовили к печати, но она так и не вышла, потому что Докшоков очень жестко подходил к написанному. Когда я в очередной раз напомнил ему о книге, он ответил так: «Если это нужно мне, но не нужно другим, зачем это нужно делать. Кроме того, надо собрать деньги». Когда я пытался как когда-то давно возразить, что найдется множество людей, готовых выступить его спонсорами, он категорически отверг это предложение: «Никогда ни у кого ничего не просил и не буду. Если решу выпускать, то только за свои». Книга так и осталась на стадии оригинал-макета. Другой причиной (основной, скорее всего) ее неприхода к читателю было то, что Муса Ильясович прекрасно понимал: его пристальное взглядывание в прошлое, анализ экономических реалий тех лет не привлечет внимание общества, проблема эта ушла из круга его интересов. Он думал о живущих, а по большому счету обращался к ушедшим. Он, как сам писал в предисловии к своей книге «Главная привилегия», не был «сторонником тех, кто стремится идеализировать нашу историю и тем более нашу работу. У тех, кто стоял у руля в 60-80-е годы, не говоря уже о 30-40-х годах, были свои недостатки и ошибки. Да, мы многое делали не так, допускали просчеты. Но мы не совершали поступков, которых можно стыдиться, или отказываться из-за них от своего прошлого». Но нравственный вектор общества изменился и то, чем можно и должно было гордиться, прежде всего, преданностью идеалам, помноженной на порядочность, многими стали восприниматься как атавизм.
Докшоков не смог принять один из лозунгов нового времени: «Обогащайся». Призыв этот для него ассоциировался не с понятием озолотиться; а соотносился только с ленинским постулатом: обогатить «свой ум знаниями, полученными человечеством за всю его историю».
Вот почему осталось незамеченным знаковое событие в его жизни 60-летие пребывания в рядах Коммунистической партии. Впрочем, в данном случае справедлив и вопрос: кто и как его должен был отметить? Власти? Так коммунисты сейчас вроде бы в оппозиции? Сама эта партия? Так ей не до ветеранов – выжить бы. Я посчитал своим долгом написать поздравительный адрес, в котором были и такие строки: «Среди тех, кто с честью нес по жизни звание коммуниста, было немало достойных и чистых людей, причем, что кое для кого сегодня удивительно, не только среди рядовых членов партии, но и в ее руководящем звене. Для кого идеи о построении справедливого общества, где уважение каждого является залогом уважения всех, были не просто словами, а незыблемым руководством к действию, которые они разделяли и претворяли в жизнь в меру своих сил и возможностей и постулатам которой остались верны несмотря на смену общественного строя.
Именно таким коммунистом был М. И. Докшоков. А еще авторитетным человеком, к которому прислушивались и новые власти. Прислушивались, но вот как поступали…
Его, привыкшего рассматривать порученное дело через призму отношения к людям, в последнее время волновали вопросы земельной собственности. Кому она достанется: тем, кто на ней, вскормившей и учившей жить, трудился или тем, кто, обладая властными полномочиями и финансовыми возможностями, спит и видит себя современными латифундистами.
Докшоков бил в набат, говорил о негативных последствиях проведенной в России земельной приватизации, обращаясь не столько к власти, как к «простым людям, обездоленному и обворованному большинству, обреченному на полуголодное существование, живущему в сумерках, в надежде на то, что время, когда они получат возможность нормально работать и жить по-человечески, все же наступит». Он призывал работать «на созидание, а не разрушение, стремиться приумножить те материальные и духовные богатства, которые оставили нам в наследство наши отцы и старшие братья – предшествующие поколения».
Будут ли восприняты, а главное воплощены в жизнь предложения Мусы Ильясовича по земельной реформе? Нам это увидеть, ему нет…
Но именно нам предстоит разобраться, кем был для Кабардино-Балкарии Докшоков, в чем феномен его присутствия. Человека, не согнувшегося перед жизненными обстоятельствами, не поступившегося своими идеалами, ни в чем не подстроившегося под новые реалии. Он был порой жесток (в понятии – прямолинеен), но твердость эта базировалась на принципах той самой его главной привилегии: «вставать раньше других, мотаться по району допоздна, радоваться, если удавалось сделать что-то доброе, хорошее для людей, огорчаться неудачам». Можно было бы вспомнить в этом случае и другое слово – принципиален, но в обществе не устоявшихся постулатов оно не в чести.
Именно по причине жесткой принципиальности вокруг него никогда не было сплетен, злословия, пересудов. Никогда ни от кого я не слышал о нем худого слова. По большому счету его имя стало в республике синонимом человеческой порядочности. Человека, не делившего окружение на людей нужных и не нужных, не проводящего градации: этот «свой», а этот «чужой», интернационалиста не по словам, а поступкам. И еще одни нюанс: он никогда никому не давал за глаза негативные оценки. Во время работы над книгой я как-то задал ему вопрос: «Не слишком ли много фамилий вы называете? Все они у вас хорошие, достойные люди. Но ведь так не бывает». Он ответил не задумываясь: «Были и плохие, но о них я не пишу».
Такое отношение к людям и делу, плюс высокая образованность, постоянное желание пополнять багаж своих знаний, на мой взгляд, и создало Мусе Ильясовичу имидж человека, градообразующего (если позволительно так выразиться) для Кабардино-Балкарии. Если бы он услышал эти строки, наверняка отругал бы по полной, а, может, даже бы и обиделся. Его скромность, непритязательность стали своего рода притчей во языцех. В обыденной жизни он не считал зазорным ходить в магазин за продуктами; встречал я его по воскресным дням и на ярмарочной площади. Он смущенно улыбался, но бытовых тем не касался, спрашивал больше о моих делах, новых книгах. Радовался, если перед этой встречей ему удавалось прочитать какую-то из новинок и он поддерживал разговор со знанием дела.
Улыбка у него была удивительная: нечастой гостьей она была, но когда освещала его лицо – оно словно сияло добротой и теплотой. По большому счету он, на взгляд многих, педант, догматик, рационалист, был жизнерадостным человеком, по сути, идеалистом, вынужденным скрывать свое романтическое отношение к жизни под напускным флером суровости и сухости. Эта никому не заметная, но бурлящая внутри его субстанция жизнелюбия и являлась тем катализатором, который позволил ему не озлобиться, не стать на старости лет брюзгой и нытиком недовольным всем и вся. Именно неиссякаемая даже с годами жовиальность (уместным видится это подзабытое слово) помогала ему с достоинством переносить беды и печали, которые с лихвой преподносила судьба: проблемы со здоровьем, потеря сына, ежедневное, постоянное внимание, в котором нуждалась страдающая от болезней супруга.
Наши пути никогда не сходились на перекрестках нужности, полезности, выгоды – разные категории, разные номенклатуры в широком понимании этого слова. Имя Мусы Ильясовича не связано ни с моим бытом, ни карьерой, о которой как таковой говорить не приходится – я никогда не был во власти, даже близко к власти, но именно Докшоков, как некогда Владимир Тлостанов и Абу Шарданов оставил неизгладимый след в моей жизни.
Он, больной, чувствовавший себя совсем неважно, тем не менее пришел на мой скромный юбилей. Принес подарок – дорогой и необычный. Был вместе с Феликсом Хараевым тамадой за столом – веселым, жизнерадостным и досидел практически до конца затянувшегося вечера. Какие он произнес слова в мой адрес, не буду говорить. Но они живы в моей душе. Как и строки из его статьи, написанной им по случаю того же юбилея и ставшие впоследствии предисловием к одной из наших книг.
…А потом было прощание. Я стоял среди людей, пришедших на траурный митинг, и взгляд мой выхватывал из толпы узнаваемые лица, знаковые для сегодняшнего дня республики; я неосознанно вслушивался в их слова. О чем они были? О Докшокове и о чем-то совершенно постороннем – обыденном, повседневном, частном. И это было естественно – ведь люди уходят, а жизнь продолжается. Что же такое я хотел увидеть и услышать? Я пытался почувствовать их боль, ощутить их печаль. От понимания потери, которую понесли мы все…
И был короткий митинг, на котором звучали слова прощания. Глава республики говорил о Докшокове, как о человеке-эпохе. И это действительно так. Но есть один нюанс: эпоха эта заканчивается. Пришли другие люди – смекалистые, продвинутые, рациональные. И это хорошо, наверное. Но жаль, что личностей подобных Мусе Ильясовичу не видно среди них. Возможно, я не прав, тогда извините.
А душа Мусы Ильясовича, которая покинет этот мир только через сорок дней, незримо витала над нами. И опережая кавалькаду тронувшихся в Сармаково машин, мгновенно, не зная, что такое земное расстояние, перенеслась на сельское кладбище. То самое кладбище, где лежит бренная плоть его сына Валерки, с которым встреча еще предстоит. В иных далях, в иных мирах. Где они обязательно увидятся: отец и сын, два самых близких и родных человека…
И вспомнились слова Исмаила Докшокова: «У каждого своя звезда… У хороших людей яркие звезды. Где звезда Мусы?»
Она закатилась…
Неужто вправду она закатилась...

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments