Виктор Котляров (viktorkotl) wrote,
Виктор Котляров
viktorkotl

ТАЙНА "НЕМЕЦКОГО АЭРОДРОМА", или КТО РАССЛЕДОВАЛ ГИБЕЛЬ ПЯТИ РУМЫН В СЕЛЕНИИ УРУХ В 1942 ГОДУ

На фотографиях 50-х годов прошлого века тот самый Анатолий Кунижев

 
      Обращение к читателю не по теме. На сайте журнала "Горец" (можно набрать слова горец, журнал, далее перейти по ссылке с правой стороны горец года) идет голосование в разных номинациях, в том числе просветительство, в которой обозначен среди претендентов и я. И вот что удивительно: лидирую весь день, но только наступает ночь - вырывается вперед второй претендент, причем не только сокращает отрыв примерно в 10-12 голосов, но и на столько же опережает. Днем разрыв сокращается, снова лидирую примерно с тем же отрывом (одна девушка, моя фанатка, регулярно шлет сканы) но только до ночи. Вопрос: почему все оппоненты голосуют ночью и все сразу? Вопрос этот не мой, а девушки, следящей за голосованием, и моего славного друга Аслана, болеющего за меня во всем, даже в такой мелочи. Поэтому - вы уж меня извините - обращаюсь к своим читателям с просьбой: зарегистрироваться на сайте, проголосовать (голосовать, кстати, можно каждый день, вплоть да 15 января) и посмотрем, что произойдет завтра утром.


10931066_1549331961981925_4275290076778877256_n


      А теперь обещанная история. Произошла эта история в период временной оккупации Кабардино-Балкарии, в конце ноябре 1942 года в селении Урух (бывшее Коголкино). В доме Бамбетовых – одном из лучших в Коголкино, поселились румыны. Целых семь человек, благо комната для гостей была большой – чуть ли не в тридцать метров. В ней они все и разместились.

 

Начали с того, что на глазах у хозяев переловили все кур, тут же свернув им головы. Часэ, одна из дочерей Исхака-хаджи, хозяина дома, к тому времени уже покойного, рассказывала, что снег во дворе дома был весь в каплях крови. И сердце ее от этого кровью обливалось, тем более, если вспомнить, что имя ее – Часэ переводится как белоснежная ткань.
     Попыталась женщина остановить непрошенных гостей, помешать им, да не тут то было. Поднял один из румын автомат, прицелился в нее, но не выстрелил, лишь произнес: «Пуф-пуф» и показал жестом, как она будет падать на землю. Пришлось Часэ, обливаясь слезами, варить безвременно погибшее куриное семейство.
     Тем временем румыны вовсю хозяйничали в комнате. Разделись, расставили стол, разложили на нем коробочки со съестным, достали бутылки. В какой-то момент им показалось, что в комнате холодно, стали искать дрова. Увидели во дворе обработанные сосновые доски, которые приготовили для коридорной пристройки. Стали их рубить топором. Как ни кричала Часэ, не показывала на хворост, сложенный у крыльца, ее никто не послушал. Уже и автомат не поднимали, гогоча в несколько голосов: «Паф-паф!».

10500460_1549332021981919_3185639073528965467_n



      Доски Бамбетовы заготовили давно, берегли как зеницу ока: ровненькие они были, одна в одну, сухие-пресухие. Горели ярко, с искрами, треском. Долго сидели румыны, потом затихли. Заглянула женщина – все храпят, лишь один за столом сидит, из стороны в сторону качается, мычит что-то. В комнате жарко-жарко, воздух от водки и пота спертый, дышать нечем.
      Вздохнула Часэ, к печке подошла, увидела, что задвижка на ней закрыта. Руками всплеснула, языком зацокала – что с цыган возьмешь. Открыла задвижку и собралась уходить. Но румын – пьяный то пьяный, но заметил. Подошел шатаясь, пальцем погрозил и снова задвинул. Попыталась ему женщина объяснить, что так делать нельзя, что это опасно – не воспринял. Рукой показал на дверь, а когда Часэ вышла – закрыл ее. Пять румын остались в комнате. Шестой – часовой – во дворе, под окнами ходил, потом в коридор перебрался.
      Утром женщина проснулась, вышла в коридор, часовой ее увидел, пошел за ней во двор. Стала Часэ ставни открывать. Вначале в той, где спала, потом, где гости непрошенные ночевали. Открыла, в окно заглянула и отпрянула: румыны на полу лежат, один с кровати свесился вниз головой. Румын тоже в комнату заглянул. Закричал, заголосил, автомат с плеча сдернул, но стрелять не стал. А потом весь двор Бамбетовых военные заполнили. Двери пораскрывали, в комнату заглядывали. Морщились, кривились, кричали друг на друга. И действительно, зрелище, по рассказу Часэ, было не самое приятное. Мертвые-то ладно, так еще все в блевотине зеленой, в испражнениях, от которых стоял запах непереносимый. Фыцу, соседа Бамбетовых Фыцу, чей дом был через дорогу, заставили обмыть мертвецов, переодеть их в чистое белье, которого принесли целый тюк.
      Но главное, что беспокоило румын – кто лишил жизни их товарищей. Понятно, что подозрение первым делом пало на хозяев дома. И еще неизвестно чем бы вся эта история кончилась, но тут к дому подъехала черная блестящая машина, а из нее вышел офицер. Худощавый, как вспоминала Часэ, в кожаном пальто, с золотыми погонами. Румыны при нем вытянулись, на окна стали показывать, говорить что-то, руками размахивать. Офицер их жестом остановил, вошел в дом, увидел женщину, посмотрел на нее внимательно, а потом и говорит: «Мать, расскажи как все это случилось. Расскажи, ничего не бойся». Сказал он все это на чистейшем кабардинском языке, сказал уважительно, не повышая голоса. То ли родной язык на женщину подействовало, то ли доброжелательные нотки в голосе офицера, но она сразу успокоилась, хотя до этого не находила себе места и рассказала про сосновые доски, которые, если они сухие, дают много тепла, но угара еще больше, про задвижку, которую закрыл румын. Сказала и про то, что могла убежать, так как сильно испугалась, но осталась, сказав себе: «Как Аллах решит, так и будет». Офицер поинтересовался, какой она фамилии, спросил про отца, но не сказал, что знал его – человека, известного в Кабарде своей набожностью, совершившего хадж, чья слава только возросла после смерти в виду чудесного исцеления тех, кто приезжал поклониться его могиле. Но это и понятно почему не сказал – Исхак-хаджи умер в 1900 году. Но вот что сказал – и это Часэ запомнила на всю жизнь – что он кабардинец, родился в Кабарде. И улыбнувшись, добавил: «В детстве с лошади не слезал». Звучало ли при этом название селения, откуда он родом, женщина не запомнила, но сохранила в памяти последние слова гостя: «Хорошо, мать. Ты все сделала правильно. Спасибо тебе».

                   10896199_1549332008648587_8114174759544263667_o



      И уехал, дав перед этим какие-то распоряжения румынам. Никто из Бамбетовых не пострадал. Интересно. Что уже после ухода немцев эта история имела продолжение. Приехал в Урух известный драматург Аскерби Шортанов. Вместе с председателем колхоза пришел к Часэ в дом, говорит: «Это известный писатель, он рассказать о том, как ты убила пять немцев». Всплеснула бабушка руками: «Разве это люди – дрова сожгли, курям головы оторвали. Но ведь и у них родные были. Разве у меня Бога нет? Сами они себя убили!». «Ладно, ладно,– сказал председатель,– иди, Часэ в дом, не будем делать из тебя героя».
     Эту историю в передаче рассказала, понятно, не сама Часэ, так как она умерла в 1956 году, а ее внучка Римма Жируговай. Косвенное подтверждение ей нашлось в воспоминаниях участников партизанского отряда, действовавшего на территории Кабардино-Балкарии. Но в их трактовке они не угорели, а были уничтожены, причем числом куда как больше реальных пяти.
     Встает вопрос6 могли офицер, приезжавший разбираться с угоревшими в Урухе румынами быть Анатолием Кунижевым? Ответить однозначно нельзя. Хотя офицерское звание незнакомца, великолепное знание кабардинского языка, да и косвенный намек, что «в детстве с лошади не слезал» (Кунижевы, как известно, владели табуном чистокровных коней) как будто свидетельствует в пользу нашего предположения.
   ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ. Мы вновь возвращаемся на "немецкий аэродром" и расскажем историю, которая произошла в этих местах в 90-годах прошлого века

Tags: Немецкий аэродром
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments