viktorkotl

Иная реальность

В поисках запредельного


Previous Entry Share Next Entry
viktorkotl

Очень личное. Окончание.


    …Проснулся от того, что сердце забилось быстро-быстро, словно хотело вырваться из груди. Вот-вот вырвется и заживет своей жизнью - отдельной от меня и без меня. Зримо увидел его на кровати - трепыхающееся и пульсирующее кровью, даже руки протянул неосознанно, чтобы оно не упало с кровати. На пол, в пыль... А надо было тянуть их к груди – держать. Двумя руками. Долго-долго сидел на кровати прижав руки к правой стороне груди, сцепив их замком. Чего хотел удержать, сам не понимаю. А оно все стучало и стучало, рвалось и рвалось наружу, словно ему было тесно и неуютно, словно оно хотело пожить своей собственной жизнью - вне тела, вне оболочки, вне меня. Разве уже пришло время ему говорю, разве уже пора настала? А оно не успокаивается, а оно бьется, неутешное. Эй, говорю, ну давай будем честными - если ты получишь свободу, то я получу могилу, будешь ты, но меня не будет. Нет, не будет тебя и меня, ничего нашего не будет. Мир останется, но нас не будет. Никогда уже не будет. Придержи свой бег, успокойся. А оно не слышит, а оно рвется как конь, закусивший удила.

5a7974cd21ab01ab56ccbfe920efde12_1200_890_1

    В моей жизни уже было нечто схожее. Мы на лошадях поднимались на высокогорное плато. Я отстал от спутников - они скрылись за горой, а тут моему коню что-то привиделось, или его конский бог ему что-то нашептал - он рванул вперед, а  я, не ожидавший этого, схватился за удила и со всей силы потянул их на себя.     Конь вспрянул, замер, встал на дыбы и только мотал головой из стороны в сторону. И пена, розовая пена летела от него, а конь все не мог успокоится и дергался, и ржал, и бился, отступая и отступая туда, где была пропасть. Откуда она взялась, эта пропасть, ведь ее только не было, а теперь и спасения не было. Надо было лететь - вниз, в боль, в смерть. Я представил это на какое-то мгновение и закрыл глаза в ожидании неизбежного. Не знаю, что меня спасло в тот день - конь ли, провидение ли, тот ли, кто все определяет и располагает. Не знаю. Я не рассказал о том случае своим спутникам, он ушел в подсознание.
      Сердце чуть успокоилось, приутихло, словно услышало меня и стало просто ныть, напоминая, что оно есть, что мы вместе. Пока вместе. Так оно напомнило о себе позавчера, когда я пошел на кладбище проведать маму. Я шел по дороге и смотрел на памятники, на годы жизни людей, лежащих под ними и неосознанно отмечал: этот младше меня, и этот, и этот тоже. Боже мой, но они ведь все младше меня! Глаза почему- то выхватывали памятники только тех, кто был младше меня и кто-то невидимый укоризненно говорил: «Вот видишь, ты их пережил, ты идешь по земле, а они лежат в ней. Чем ты это заслужил?».
      А потом я пришел к маме, стоял у мраморной черной надгробной плиты, гладил ее рукой… Потом  начал вырывать траву – от дождей она за время, прошедшее после пасхи, вымахала до пояса. Как много выросло ее около родных мне могил… Как их много – этих могил, людей, которых я знал, любил, принимал и не принимал, обижал, случалось. Вспомнил, как отец, которого я всегда ждал по вечерам, за которого волновался, пришел за полночь, пришел после застольной встречи с друзьями, и я ему что-то резкое и безжалостное высказал. И обидел, сильно обидел. Он молча сидел на диване, сидел с закрытыми глазами и я был уверен, что он заснул. А потом он встал, взял лист бумаги и долго писал что-то крупным почерком, очень крупным. Молча положил на стол. Я только утром смог прочитать написанное. Там было всего несколько слов, как сейчас помню, всего несколько избитых сентенций, врезавшихся в память: «Не спеши судить - старайся понять», «Не плюй в колодец, еще пригодится»... Боже, как мне стало больно. Я вернулся в свою малюсенькую комнатку (это было еще на старой квартире, когда у нас было три небольших комнаты), уткнулся лицом в подушку. Бедный мой отец, почему тебе так мало было дано.
      Я лежал и вспоминал то, что нас связывало. Когда мне было лет двенадцать, соседский мальчишка кинул в меня камнем и разбил голову, кровь прямо-таки струей полилась. Отец нес меня на руках, а на пылающей от июльской жаре земле оставались капли крови, Дорожка из капель. И еще других капель. Не красных, черных, так заметных в пыли. Это были слезы. Мои. Но их было слишком много. Значит, и отца. Значит? Мальчишки потом смеялись: твой отец плакал, когда тебя нес к скорой помощи, мужик и плакал. А мне было стыдно, боже мой, мне было перед ними стыдно за отца, проявившего родительские чувства , мне хотелось, чтобы он врезал моему обидчику оплеуху, это виделось более достойным мужским поступком. Помню, как выяснилось, что мне не в чем идти на выпускной в восьмом классе - не было белой рубашки, и отец, услышав это от матери, укорявшей его, молча встал, ушел, но вскоре вернулся. Вернулся с белой нейлоновой рубашкой, которые тогда только появились и стоили очень дорого - 20 рублей при 80-рублевой маминой зарплате  учителя истории. Конечно, размер оказался не мой, но как я гордился этой рубашкой - первой вещью, купленной мне отцом.
      Вспоминал об этом, вырывая траву у его могилы, раздирая в кровь руки, так как среди травы оказались побеги шиповника, но я методично шел от могилы к могиле - мама, тетя  Нюся – сестра отца, папа, бабушка – его мама, дядя Ваня – его брат. А потом я встал напротив могил и сказал: мама и папа, простите меня за все, мои любимые мама и папа, простите, что был я ни то, ни се,  никогда у вас не спрашивал совета - никогда и ни о чем. Но сегодня спрашиваю: мне надо принять важное решение, оно так неожиданно, оно встало мгновенно, возникнув ниоткуда, по большому счету мною и спровоцированное, но так уж случилось и теперь оно каким-то образом связано с вами, вернее с тем, что могу встретится с вами. Но я побоялся их спросить, может, знал, что они не ответят. И они не ответили. Ведь мертвые не могут решать за живых.


   А потом я шел пешком с кладбища и моими спутниками были стихи. Мало кто знает этого поэта, да и сам я до недавнего времени не знал о нем. Знал о драматурге Александре Гельмане, том самом, что написал пьесу «Мы, нижеподписавшиеся…», прорвавшуюся даже на наши провинциальные театральные подмостки. Как давно это было. Пьеса забыта, а Гельман оказывается жив. И даже пишет стихи в свои 80 лет::

«Во сне я кричал и требовал:
«Покажите ту ночь, которая
После смерти моей наступит,
Я хочу переспать с ней, вы слышите,
Переспать с ней хочу, пока жив!»
   И сменяя их, как перекличка душ, рвались  строчки Семена Кирсанова, любимого мною Семена Кирсанова, с «Зеркалом» которого я не расстаюсь уже целых 42 года:
«Смерти больше нет.
Есть рассветный воздух. Узкая заря. Есть роса на розах.
Струйки янтаря на коре сосновой. Камень на песке. Есть начало новой клетки в лепестке.
Смерти больше нет.
Будет жарким полдень, сено - чтоб уснуть. Солнцем будет пройден половинный путь.
Будет из волокон скручен узелок,- лопнет белый кокон, вспыхнет василек.
Смерти больше нет!
Родился кузнечик пять минут назад - странный человечек, зелен и носат:
У него, как зуммер, песенка своя, оттого что я пять минут как умер»...

    Сборник Гельмана называется очень прозаично – «Костыли и крылья». Вот так вот – всю жизнь мечтаешь  о крыльях, а обретаешь лишь костыли:
«Далеко, высоко, выше выси,
поживают Никто, Никогда и Нигде,
они давно зовут меня в гости,
хотят прислать за мной самолет.
Я вчера отбил им телеграмму:
«Никакого самолета не надо,
я скоро сам взлечу, как ракета,
меня везут уже на взлетную площадку»
    Получается, она уже видна, взлетная площадка, ведущая на встречу  с тем, кто НИКТО, с временем НИКОГДА, с местом, что НИГДЕ

?

Log in

No account? Create an account