viktorkotl

Иная реальность

В поисках запредельного


Previous Entry Share Next Entry
viktorkotl

ЧИСТО ДИТЕ ПРИРОДЫ"

   Продолжение, часть четвертая

    Весной 1936 года в Нальчике побывали два известных в то время в СССР литератора – «выдающийся писатель», как его называли при жизни, Александр Серафимович, автор «классического произведения советской литературы «Железный поток», в котором, как считают сегодня, не было ничего классического и совсем немного от литературы. Нальчик, как и Кабардино-Балкария, не оставил заметных следов в творчестве пролетарского классика, хотя, вспоминал Серафимович впоследствии, «уехал он с самыми хорошими впечатлениями».
     А вот второй гость Нальчика Михаил Пришвин – пронзительный, тончайший лирик, посвятивший свое творчество удивительному миру природы – в классиках при Советской власти не ходил. Время показало – он им был и остался.
    Отвечая на вопросы корреспондента газеты «Социалистическая Кабардино-Балкария», писатель назвал Кабардино-Балкарию «прекраснейшей в мире маленькой страной».
    А в очерке, опубликованном в октябре 1936 года в газете «Известия», по чьей командировке он и приезжал, Михаил Пришвин писал: «Сегодня было тихое морозное утро! Я любовался горами от первого легкого разлива света до тех пор, пока не стал свет белый, и день белый, и горы встали белые в славе.



    Горы, горы! Два месяца я буду смотреть на вас с этого места, и каждый день по-разному вы будете играть мною, определяя на весь день мое настроение... Сегодня утром перед окном земля белая поднимается к небесам. На лесах туман рассек все черное белой полосой и оставил вверху черные зубчики леса, пилой своей пере¬секающие бок ближайшей горы с вечным снегом. Но гора эта за¬крывает еще более высокий Эльбрус».

   Написанные в Нальчике новеллы впоследствии составили цикл, получивший название «Кавказские рассказы» («Желтая круча», «Саид», «Басни Крылова», «Рыцарь», «Мужество», «Гость»). Он небольшой, но, как пишут исследователи творчества Михаила Пришвина, знаковый для писателя.
О том, какое внимание уделялось приезду писателя, говорит следующий факт: для поездок по республике Бетал Калмыков предоставил свой личный автомобиль и более того – самолично сопровождал гостя.
    Как проходила поездка писателя, что ей предшествовало и произошло после нее имеются замечательные заметки Б. Сумашедовой. Вот что она пишет, опираясь на дневники писателя: «Когда в 1935 году Пришвин стал думать, куда бы ему после большой и удачной командировки на Дальний Восток снова поехать от «Известий», его заинтересовала колоритная фигура Бетала Эдыковича Калмыкова, первого секретаря Кабардино-Балкарского областного комитета ВКП(б). Как художник слова, он задумал написать книгу на современную тему, главным героем которой был бы человек, выдвинутый в лидеры в годы начавшегося переустройства многонациональной страны. Но было не так-то легко найти, как он писал в своём дневнике, живого человека, с которого можно было бы списать такой портрет.
    Видимо, на эту тему у него состоялся ещё осенью 1935 года разговор с Бухариным, чей авторитет писатель ставил высоко. И тот посоветовал ему обратить внимание на фигуру Калмыкова. Об этом Пришвин пишет так: «О нём впервые узнал от Н.И. Бухарина в кабинете редактора «Известий». Из другой его записи узнаём такие подробности об этой беседе в кабинете: «Я говорил редактору о жалких подмосковных колхозах, он же посоветовал мне посмотреть хорошие колхозы в Кабарде и обещал написать обо мне Беталу Калмыкову. «Вы же охотник, и Бетал охотник: он вам устроит такую охоту на кабанов, а колхозы...» Что уж Бухарин говорил ему о колхозах, неизвестно (но известно, что у него была на этот счёт отличная от генеральной линии партии точка зрения на коллективизацию).
Потом они встретились в феврале 36 года и снова Бухарин, как пишет Пришвин, стал его уговаривать «написать портрет» Бетала. Далее идёт такая запись: «Можно ли портрет?...Портрет надо писать не по самому человеку, а по делам его: как нельзя солнце описывать, а надо освещённые предметы».
И третья запись об этом же разговоре: «–Поезжайте в Кабарду, – уговаривал меня Бухарин, – к Беталу... Бухарин там был, всё видел, охотился и очень полюбил Калмыкова, как чисто дитя природы, за его личную необычайную храбрость и за его государственный талант, и за интеллигентность». То, что Пришвину хотелось узнать взгляд Бухарина не только на колхозы, но и на такую тонкую «материю», свидетельствует продолжение этой записи: «Интеллигентность, спросил я Бухарина, — какого рода эта интеллигентность, наверное, ведь тоже природная? «Да, не размазня», – ответил Б.»
Чувствуется, что мнением Бухарина Пришвин дорожит, а тому хочется, чтобы такой видный писатель не только оставался автором газеты, но и написал о вожаке одного из народов Северного Кавказа, на которого, несомненно, он имел свои виды. С предыдущим главредом Гронским так у Пришвина не складывались отношения. Но читая окончание этой записи, понимаешь, что Михаил Михайлович хочет не просто портрет написать, но докопаться, как это он всегда делал, до корня характера предлагаемого ему героя. И эту характеристику «не размазня», комментирует так: «Не как у нас раньше понимали. Эта интеллигентность не помешала Б-ну самолично расправится со своими врагами».
И еще несколько отрывков…
«Перед поездкой Пришвин ещё раз встречается с Бухариным, записав, что заключил с ним «договор о поездке в Кабарду». В марте он с сыном Петей уже в Кабарде. Среди первых рассказов, там услышанных, записал о том, как туда приезжал Бухарин с женой и охотился на кабанов. Засидку, то есть место, где охотник устраивается и поджидает зверя, высокому гостю из столицы сделали, естественно, «на высоте», как пишет Пришвин, «исходя из басни Крылова: что свинья не может взглянуть вверх и увидеть жёлудей на дубу». Бухарин сел в отведённое ему место с женой (тут писатель делает сноску: «известно, что Б. на охоту всегда ездит с женой»). Но далее получилось такая картина: «Когда свиньи, прирученные подкормкой, пришли на место, то прежде, чем приняться за еду, все разом взглянули высоко вверх и, заметив Бухарина, бросились со всех ног!» Успел ли гость убить кабана, Пришвин не пишет...
Рассуждая на местном материале о национальном вопросе, идее «братства народов в интернационале» и о том, что русскому прижиться среди горцев трудно, писатель утверждает, что такой способ «внедрения» посредством частной собственности порождает «фальшивых существ» и ниже делает приписку: «тип странствующего хозяина сов. земли: напр., Бухарин». И на Кавказе всё хочет «разгадать» этого, по его мнению, «претендента на престол». Подтверждение такому предположению – ещё одно упоминание Николая Ивановича, когда Пришвин пишет о том, что у руководителей типа Калмыкова «личное устройство... само собой вытекает из его общественного дела». И далее такая, несколько загадочная фраза: «Бухарин удовлетворяется лёгкими связями». На что намекает?
Кто-то из «присматривающих» за Пришвиным написал в Москву Бухарину «донос». Перескажу, какие следы от этого «сигнала» сохранились в дневнике: «29 мая...Бухарин пишет, что до него слух дошёл, будто бы я распространяю среди «трудящих», что одних князей выгнали, но другие работают. Ответил: что удивляюсь, как хороший и умный человек слушает дураков и ещё пишет об этом...» Когда об этом письме он рассказал Калмыкову, тот даже усомнился: «позвольте, да это вовсе и не Бухарин: он ещё не приехал, дайте письмо... Странно, рука его. Значит, приехал. А у него, знаете ли, охотничий темперамент есть. Э! Стойте! Да это он сам всё и выдумал. Чудак Н.И. Помню первую встречу, приехал с письмом Сталина (письмо срочное) и называет меня «Калмыкович». Придумал же! Особенный человек. Вы, М.М., не обращайте внимания, конечно же, он пошутил».
Но Пришвин «шутку» эту, хорошо понимая, чем она ему может грозить, так не оставил. Два варианта черновиков довольно пространного его ответа Бухарину, которые он обдумывал целый месяц, сохранились в дневнике за 1 июля. Вот некоторые места из них: «До сих пор не могу опомниться от вашего письма, полученного мною в Нальчике через НКВД... Вы меня упрекаете, что я-де ем хлеб-соль у Бетала, а сам агитирую против него в Кабарде... Каким же образом идиотский донос на меня мог попасть именно к Вам, и ещё больше я недоумеваю, как Вы в положении редактора большой газеты, притом уверявший меня в своём уважении к положению «большого писателя» и даже в дружбе, могли написать мне столь оскорбительное письмо... По приезде в Москву я хотел бы лично с Вами объясниться, но пока не могу перейти через чувство обиды: боюсь, что не выдержу и со своей стороны Вас навсегда оскорблю... Вы меня просили не связывать себя обязательством непременно писать и непременно в «Известия». Пользуясь этим позволением, я перевожу в бухгалтерию взятый аванс». В другом варианте ответа добавлено, что он возвращает и удостоверение спец. корреспондента «Известий» и, цитирую: «...Вашу дружбу: я Вам больше не друг. С уважением, Михаил Пришвин».

«Пришвин пребывал в тревоге и растерянности. В Кабарде он увидел, что Калмыков не такой идеальный герой, каким его рисовал ему Бухарин, и, неровен час, его спокойно Москва может «сковырнуть». Понимал, что и под его известинским «другом» (бывшим?) почва колеблется всё сильнее и всё усиливается его разочарование в этом политическом, как он раньше считал, «тяжеловесе». Вот Пришвин, раздосадованный его письмом, полемически, даже, на мой взгляд перехлёстывая, заносит в дневник (запись от 2 июля): «О Бухарине. Иногда в обществе необходим бывает шут, и тогда приходит человек и делается шутом, а когда окажется, что общество и без шута может жить, то человек-шут исчезает. Так точно бывает иногда нужен литератор, который бы только не молчал, только бы «отзывался», и он появляется и отзывается... Этот литератор у нас теперь Бухарин: часто шутует тем, что Бога ругает... эко герой! Заступиться за Бога неудобно, сам Бог слишком высок и велик, чтобы читать Бухарина, болтай, сколько захочется!»

«Да, «игры», и совсем не мальчишеские, набирали обороты. Писатель, сидя в своём Загорске, ходил иногда на охоту и, надеясь, что, может быть, всё ещё как-то образуется, корпел над повестью по мотивам собранных на Северном Кавказе материалов. Но его книге о вожаке Кабардино-Балкарии, «чисто дите природы, имеющем личную необычайную храбрость, государственный талант и интеллигентность» увидеть свет было не суждено. Он это предчувствовал, написав февральским днём уже 37 года: «Боюсь за Бетала: а вдруг его раскулачат — и книгу нельзя будет печатать».
Как в воду глядел».

«Бетала Калмыкова в ноябре 1938 года вызовут в Москву в ЦК и там в кабинете, куда его пригласят, на него набросятся пятеро дюжих молодцев, скрутят, разоружат (при его физической силе арестовывать обычным способом рисковали) и отправят на Лубянку. В Нальчике соберут партийный актив Кабардино-Балкарии и объявят им, что Калмыков — враг народа. Выходя из здания, участники актива увидят выстроившихся «коридором» от самых дверей до вокзала приехавших из столицы энкавэдешников. Под этой охраной они дойдут до поезда и их всех отправят в московские тюрьмы».


?

Log in

No account? Create an account