viktorkotl

Иная реальность

В поисках запредельного


Previous Entry Share Next Entry
viktorkotl

"НЕБО В БЕЛЫХ ПРОБОИНАХ,,,"

Продолжаю публикацию главок из повести Юрия Крутова.

БАБЫ
   Дверь отворяется и на пороге, утопая в густых клубах пара, появляется Ольга.
– Ух, как у вас тепло! – говорит она, стягивая с себя шаль.
– Что дед Барсуков?– не дожидаясь, пока она разденется, спрашивает тетя Тоня. – Не полегчало?
– Полегчало!..– отзывается Ольга, бросая свой полушубок на кучу овчин. – Раньше плевался на пол, а теперь на бороду...
Я лежу на печи. Мне видно все, что делается в хате. Ровно, светло горит керосиновая лампа. Вокруг стола сидят бабы, совеем не такие, какими вижу я их днем с вилами или ломами. В противне перед ними тыквенные семечки.


    Обычно в руках у каждой мелькают спицы. Сколько за длинные зимние вечера связано тут варежек и носков, все для фронта.
Но сегодня все бабы собрались у своей бригадирши неспроста. Многие пришли к ней с ночевкой. Два дня на морозе готовили они зерно. Сменяя друг дружку, ожесточенно крути¬ли барабаны веялок, налегали на лопаты – спешили. И вот обоз снаряжен. Завтра поднимутся они чуть свет, запрягут верблю¬дов и тронутся в путь по заснеженным степям к Волге.
Идя домой, тетя Тоня послала Ольгу к деду Барсукову: старику не здоровалось и надо было взять у него ружье на ночь – хлеб стеречь.

– Выслушал он меня, – рассказывает Ольга, – и вроде как бы отчитывает: бердану в бабьи руки не дам, а коли хлеб для Красной Армии, так это для меня честь превеликая. Слез с печи, тулуп напяливает, Емельяновна журит, а он будто и не слышит!
– Молодец, старый чертяка, – довольно восклицает тетя Тоня. – Надо только ночью его навестить, мало ли что... Ты, Ольга, моложе всех, тебе и доверим. Тулуп у него широкий, а Емельянчиха – ведьма от всех недугов травы знает. Ты нам потом расскажешь. Может мы его завсегда в караул брать бу¬дем, а за то по трудодню отписывать...
Бабы хохочут, а Ольга смущается:
– Что вы, тетя Тоня, все намекаете?..
– Ну-ну, ты брови не супь. Я шучу. Каждый про то говорит, что у него болит. Это я, чтоб ты не кручинилась, вернется скоро твой любый. Расскажи-ка ей, Глаша, как Емельяновна ворожила.
Немало удивительных историй услышано мной с тех пор, как мы живет у тети Тони. Теперь, когда грубо бранятся ба¬бы, запрягая лошадей или верблюдов, я знаю: это не от силы, а скорее от слабости...
Повернувшись лицом к стенке, будто сплю, ловлю я каждое слово.
Тетя Глаша доверительно начинает:
– В полночь под Рождество спустила Емельяновна при све¬че колечко в святую воду. Пошептала что-то и глядим...там, где оно упало, два пивня стоят. Красный и черный. Как начал черный красного бить, как начал!.. И гонит его, и гонит. Вот-вот совсем заклюет. Красный уже на крыло падает... Все тут, думаем. Ан нет. Спохватился красный кочет, изловчился, да как долбанет черного! Раз, потом другой, третий!.. И погнал.
В хате тихо, бабы даже семечки лузгать перестали и на¬верное, улыбаются. Улыбаюсь и я, смежая тяжелеющие веки...
В просвете между хат видно, как у конторы собирается народ. То опускают, то снова высоко задирают голову верблюда, будто кланяются. Должно быть, их чем-то подкармливают. Значит, обоз вернулся!.. Но вернулся не на третий, а на шес¬той день...
Я стою на крыльце и жду мать. Предчувствие беды гнетет меня. Но вот, замечаю я, к нашему дому направляется толпа женщин. Впереди тетя Глаша, рядом мать. С радостным криком срываюсь я со ступеней и бегу навстречу. Но мать словно но замечает меня. Она не узнаваема: осунулась, лицом черна, как цыганка и едва держится на ногах.
Войдя в хату, тетя Глаша и мать, не раздеваясь, опуска¬ются на лавки. Глаза у них красные от слез. Их обступают бабы.
– Не послушали Антонину, – говорит тетя Глаша и подносит к главам кончик платка. – Как только начался буран догнала она нас и сказала: надо возвращаться – риск большой... Оль¬га только рукой махнула: там хлеб ждут, а мы тут лясы то¬чим!..
Вскоре все перед глазами снегом застлало, дорогу пе¬ремело, верблюды стали ложиться... Сначала маруськин гор¬бун заартачился. И били, и сахар давали – ни е места. Тогда Ольга и поменялась с Маруськой санями, последней пошла. Что уж она ему шептала, не знаю, только пошел верблюд... Тащились медленно, a вот поди ж ты, не заметили, как отста¬ли ее сани...
Будто острие коготки вонзаются в мое сердце. Я напря¬женно слушаю.
– ...Оставила Антонина меня за старшую, приказала идти дальше. Впереди уже Ивановка должна быть. А сама с Марусь¬кой на облегченных санях, хлеб мы пересыпали, назад повернула. Всю ночь блукали по степи. Сами-то чудом в живых ос¬тались, под утро за селом их случайно увидели. Кое-как в себя привели и в больницу отправили... А Ольгу нашли в балке на третий день...
Я не могу поверить в то, что Ольги нет. Вот сейчас тетя Глаша скажет, что и Ольгу спасли. Но она, уткнувшись в платок, причитает:
– Нет нашей Оленьки больше, нет!..



НЕХРИСТЬ
Как все же мало надо человеку, я сижу на крыше сарая, щурюсь от яркого солнца и чувствую себя вполне счастливым. Мне бы еще кусок хлеба, густо посыпанный солью, и тог¬да можно хоть весь день греть свои кости, ни о чем не думая.
А солнце будто старается угодить. Я смежаю ресницы и ощущаю, как теплы их кончики. Хорошо!.. Даже не верится, что мы с матерью пережили такую лютую эвакуационную зиму.
В городе лучше, чем в деревне. Вот только голодно. Мука, которую дала нам тетя Тоня, когда мы уезжали домой, давно кончилась. С хлеба по карточкам сыт не будешь...
Мать до сих пор сокрушается от того, что кто-то занял нашу квартиру, a вещи растащили. Удалось вернуть только стол и сундук, на котором я сплю. А я не понимаю ее: ну что делать с нашими пожитками в двух больших комнатах?
Жарко греет солнышко! У мальчишек от этого голоса звучат веселее. А может они радуются пасхе. Неужели есть бог? Мать говорит «нет», а Шуркина бабка всегда грозится «нака¬занием господнем». Не понятно также, зачем красят яички. Конечно, красное или голубое яичко есть приятнее, но я бы сейчас не отказался и от некрашеного...
Хорошо тем, у кого живы бабки. Бабушка жива и у нас, но она далеко – на Кубани, где я родился. Мать говорит, что мы никогда 6ы оттуда не уехали, если бы отца перед войной не перевели сюда. Вот и мучаемся теперь: у всех родственники, а у нас тут никого нет.
Можно пойти к Шурке. Но я у них частый гость, надоел, поди, старухе. Да вот и он идет. На крышу глядит – знает, где меня искать.
– Слезай! – кричит Шурка, подойдя к сараю. Он старше меня на два года, приходится подчиняться.
Я подхожу к Шурке. Перед самым моим носом он разжимает кулак;
– Видишь? – на ладони у него лежит красное яичко. – Пошли со мной, сейчас играть будем!..
– Так у тебя одно?
– Одно.
– А если проиграешь? Давай лучше съедим его...
Шурка презрительно кривит губы:
– Айда!
Мы выходим за калитку. У старого дуба толпятся маль¬чишки со всей улицы.
– Играем? – спрашивают нас сразу несколько ребят.
– Играем! – отвечает Шурка и лезет карман штанов.
– Бей!– чернявый парнишка подставляет яичко, выкрашенное фиолетовыми чернилами. Цок! И оно расколото. Проигравший, насупившись, достает еще одно. И снова везет Шурке.
– С кем еще? – вызывающе спрашивает он. – Давай с тобой?
Худой длинноногий пацан не сразу соглашается. Затаив дыхание, слежу я за своим дружком. Цок! И лицо у него опять радостно сияет. Больше с ним никто не хочет играть.
– Пошли на другую улицу, – говорит он мне.
Я семеню за ним и восторгаюсь:
– Здорово тебе везет! – и тут же предлагаю. – Давай по од¬ному съедим.
Шурка останавливается, достает свое красное счастливое яйцо:
– Подставляй лоб. Если разобьется, твое.
Соблазн велик и я с оглашаюсь. От его удара у меня тем¬неет в глазах. Я вскрикиваю от боли, хватаюсь за голову и приседаю. Шурка хохочет показывая целое яйцо:
– Ох, дурак, оно же деревянное!..
Мне все сразу становится понятным.
– А если тебя бог накажет? – говорю я, испытывающее глядя на Шурку.
– У бога делов много, – беспечно отзывается он. – На, ешь!
Он протягивает настоящее яйцо, я быстро съедаю его, пос¬ле чего мне кажется, что под ложечкой от голода сосет еще сильнее.
Мы поворачиваем за угол, натыкаемся на двух знакомых Шурке мальчишек. Они уже босиком. На веревочках через пле¬чо подвязаны у них пустые торбочки,
– Куда?– спрашивает ребят мой дружок.
– На кладбище,– отвечает старший.
– И мы с вами!
Кто бы мог подумать, что на кладбище столько народу. Больше всего старух, много нищих и таких мальцов, как мы.
Первым находит яичко старший мальчишка с котомкой. Он так быстро подбегает к невысокому холмику, что я не сразу соображаю в чем дело. А потом счастье улыбается и Шурке. И только мне не везет…
Дальше идти нет смысла: навстречу попадаются две девчон¬ки с сумами. Я останавливаюсь и ищу глазами своих новых приятелей. Нахожу их в толпе у кладбищенских ворот и наблю¬даю за ними. Вот ватага замечает женщин, идущих сюда, и окру¬жает их. Бабы достают что-то из кошелей и суют в протянутые руки. Я спешу к воротам.
Больше часа толкусь я среди жадных до еды мальчишек. У двух моих новых приятелей топорщатся торбочки, Шурка нашел еще одно яйцо и только у меня ничего нет.
Я решаю перехитрить всех и незаметно ухожу вперед по дорожке. Ждать мне приходится недолго. Завидев приближающую¬ся старуху, я спешу ей навстречу.
– Бабушка,– канючу я, не сводя глаз с большой пасхи, при¬крытой сверху белой тряпицей, – дай кусочек.
Но она не обращает на меня никакого внимания. Вскоре ее окружает шумная орава. Она, наконец, останавливается и снимает с пасхи ветошку. Высокий хлебец предусмотрительно порезан на тоненькие ломтики. Старуха отделяет один кусо¬чек и поднимает над лесом протянутых рук.
– Ну-ка, – прикрикивает она. – Становитесь в очередь!
Толкаясь и пуская в ход кулаки, мальчишки и девчонки выстраиваются друг за другом. Я оказываюсь первым. Старуха смотрит на меня и сухо спрашивает:
– А где твой нательный крестик?
Я смущаюсь, но медлить нельзя и я лгу:
– Дома.
– Перекрестись.
Я отчаянно кладу кресты, но старуха вдруг отталкивает меня:
– Уходи, нехристь!
Глубоко оскорбленный, стою в стороне и гляжу на то, как, крестясь и отвешивая поклоны, мальцы с ломтями отхо¬дят от бабки.
Стоящих позади охватывает нетерпение. Очередь ломается, и старуху осаждают уже со всех сторон, и тут я вижу, как, работая локтями, пробираются к ней знакомые мальчишки. Силь¬ным ударом старший выбивает из рук ее пасху. Все как будто только и ждали этого. Орава кидается на хлебец – получается свалка. Первыми из нее выскакивают с добычей мальчишки с торбочками и бегут прочь, не глядя на меня. На груди у каж¬дого я успеваю заметить маленькие крестики.
– Где ты пропадаешь?– спрашивает мать, едва я переступаю порог. – Гляди, какой тебе гостинец передали!
На столе лежит крашенное яичко. Но оно не вызывает у ме¬ня радости.
– Меня уже угощали, – говорю я. – Ешь сама...
Яичко так и остается нетронутым.


?

Log in

No account? Create an account