viktorkotl

Иная реальность

В поисках запредельного


Previous Entry Share Next Entry
viktorkotl

"НЕБО В БЕЛЫХ ПРОБОИНАХ,,,"

  Эта маленькая повесть Юрия Крутова, состоящая из коротких главок-рассказов, так и не пришла к читателю, оставшись в рукописи. С любезного разрешения Аиды Злотниковой, в чьем архиве она сохранилась, начинаю эту публикацию, выражая уверенность, что именно с ней вернется интерес к творчеству Юрия Крутова - незаслуженно забытого большого русского поэта.

  МУЖИЧОК-С-НОГОТОК
    Мне слышно вое, что происходит за дверью. Но я не в силах ни пошевелиться, ни криком напомнить о себе. Смертельная усталость одолела меня. Со страхом внимаю я тяжелому гулу са¬молетов, топоту ног, хриплым голосам.
Но вот шум в коридоре стихает. Во дворе звякает кольцо калитки. Я догадываюсь, что в доме остался один.

Подтянув колени к подбородку, я съеживаюсь и забываю вдруг обо веем. Не сразу до моего сознания доходит голос матери:
– Леша! Леша, да проснись же ты, сынок!..
Я пытаюсь приподняться, но голова непослушно валится на подушку. Мать тянет меня за собой. Просыпаюсь я окончательно только на улице, спотыкаясь и повисая на ее руке. На углу под акациями нас дожидаются женщины. Одна из них принимает чемодан и наказывает: «Не отставайте!»
Поблизости сокрушительно ухает, отчаянно лают зенитки, то сходясь, то разбегаясь в разные стороны, шарят по небу лучи прожекторов,
– Где ты, Анна? – слишится впереди. Мать тянет меня на оклик и передает в чьи-то руки.
Продвигаемся на ощупь. Под ногами земляные ступени и пахнет сыростью.
– Давай его сюда, – раздается рядом. В темноте я натыка¬юсь лицом на чьи-то пальцы.
– Ложись!– командует тот же бабий голосуй, я послушно валюсь на какую-то подстилку. Не верится, что мы уже в бе¬зопасности. Еще немного и ослабнет леденящий мою кровь ужас.
Но внезапно тишину снова нарушает гул моторов. Спохваты¬ваются зенитки.
– Сюда летят, чуете? – шепчет кто-то.
– Не кличь, дура, на свою башку, – перебивает густой бас,
А самолеты действительно приближаются. У-ух!! Содрогается все вокруг, и тотчас холодный песчаный ручеек начина¬ет течь мне за ворот. Я пытаюсь увернуться, но в этот мо¬мент сыпучая лава обрушивается на меня.
Не знаю, сколько проходит времени, пока ко мне снова возвращается способность соображать.
– Чего же вы молчите? – доносится откуда-то из глубины убежища голос матери.
Кто-то ощупывает мои ноги, спину и вскрикивает:
– Ой, лихонько!
Поднимается невероятный переполох. Чьи-то цепкие руки, охватив меня за ступни, куда-то тянут. Я переворачиваюсь, мотаю головой и открываю запорошенные песком глаза. Надо мной стоит бородатый старик с горящей зажигалкой.
– Жив!– успокаивающе говорит он.
Прежде чем я успеваю осмотреться, мать крепко прижима¬ет меня к груди. Старик гасит огонек и начинает с кем-то переговариваться. Ему отвечают снаружи.
– Кто там?– спрашиваю я мать.
– На помощь пришли, – объясняет она, – завалило...
Я плотнее прижимаюсь к матери и засыпаю.
Выходим мы из бомбоубежища первыми. Рассветает. В нес¬кольких метрах от нас –широкая темная гладь воды. Это Волга. Над рекою, словно вспышки догорающих ракет, светят звезды. Небо над нашими головами в белых пятнах, словно в пробоинах от снарядных разрывов.
Нас окружают люди в халатах – раненые. Так вот почему фашист усердно бомбил эту местность: наверху госпиталь.
Нашим укрытием оказывается старая пещера, вырытая ког¬да-то под горой рыбаками. Я еще раз оглядываюсь на черне¬ющую среди огромных обвалившихся глыб дыру, ведущую в под¬земелье.
Мать торопится, и я едва поспеваю следом. Мы взбираемся по крутой длинной лестнице, идем по пустынным улицам. Мать часто останавливается, опуская на землю чемодан.
– Ну, вот и отмучились, – говорит она, когда до дома оста¬ется совсем немного.
Неожиданно из-за угла выворачивается мужчина. Он идет прямо на нас, и сердце мое сжимается от недоброго предчувствия. В одно мгновение вырывает он у. матери чемодан. Ошеломленная, она не сразу приходит в себя. Рыдая и бранясь, пускается она вдогонку за налетчиком. А тот уже быстро бежит, громыхая сапогами по брусчатке.
Я постигаю смысл происходящего, и грудь мою разрывает крик отчаянья. Он заставляет мать вернуться.
– Успокойся! – испуганно умоляет она. – Ну, успокойся!
И я умолкаю. А вокруг нас собирается народ. Меня рассмат¬ривают с таким щемящим душу состраданием, что я невольно закусываю губу. А бабы галдят, перебивая друг дружку;
– У мальчишки последнее отнял. Отец с врагом бьется, а его дитя какой-то гад за горло берет.
Со мной заговаривают, но я молчу. Сердобольная ласка раздражает меня.
– Ты чего, Леша? – настойчиво допытывается мать. Но я не отвечаю и ей.
– Господи, да что с ним, – не унимается она.
– Ничего, – многозначительно отвечает старуха в черном платке. – В себя мужик ушел. Вишь, глаза какие?
– Какие?
– Мужиковские!
– Да ему и семи нет!..
– А я говорю: мужиковские, – тоном, нетерпящим возражений, говорит старуха. – Еще седых рожать будете!..
Слово «мужик» обостряет во мне не осознанное чувство мужского достоинства. Я поднимаю голову и, стараясь придать как можно большую строгость своему голосу, говорю:
– Чего глазеете, мужика что ли не видели?
Женщины умолкают. Я доволен произведенным на них впе¬чатлением. Но против моего ожидания мать подносит платок к глазам и рыдает. С досады махнув рукой, я один направля¬юсь к дому: «Слезы – бабье дело, пусть поплачет...».


ХРИСТЯ
Утром, когда хозяйка ушла на работу, мать достала из че¬модана свою голубую куртку, в ней она провожала отца на фронт и втайне надеялась сберечь до конца войны. Я знал, куда она собралась, в соседнее село за мукой. И вот я сижу на печи и жду ее. Кирпичи подо мной давно остыли, окна за¬леденели, в дальнем углу, где стоит кровать, на которой мы спим, выступила изморозь. Проголодавшись, визжат в сенях Христины поросята.
Терпит нас Христя, как наказание. Ушли бы мы от нее, да куда? С того дня, как подрядила мать старика-лодочника и перевез он нас через Волгу, нет до нас никому никакого де¬ла. Сегодня одна хата, одни хозяева, а завтра – другая, дру¬гие люди...
Оставаться в Камышине нельзя было: немец рвался к Сталинграду. С утра по нашей улице спешили к пристани солда¬ты. Бабы выносили к воротам воду и каждого, кто торопливо подходил к ведру, обкладывали жестокими словами: «Куда же вы бежите, окаянные?», «На кого нас с детьми бросаете?!», «Да если бы сейчас я своего увидела, за глотку взяла бы!».
Переправившись на левобережье, мы несколько дней жили в Николаевке. Доставать хлеб здесь было уже трудно. Голод погнал нас дальше.
Почти после каждого села меньшали узлы беженок. Деревенские бабы подолгу разглядывали барахлишко. Иногда оно по несколько раз переходило из рук в руки. Но вот торг заканчивался, крестьянки, прихватив пожитки, выносили лепеш¬ки, иногда сало.
Обоз постепенно редел. Остались и мы с матерью в одной деревне, прожили больше месяца. Но там и без нас хватало пришлых, и мы перебрались сюда – в Дмитриевку. Определили нас к худосочной одинокой хозяйке Христе.
Привела к ней сизощекая с мужицкими плечами бригадирша.
– У тебя будут жить пока, а там поглядим, – сказала она Христе и ушла, сунув матери узелок с пшеном.
Два дня мать готовила постные супцы, а на третий день крупа кончилась. Тут-то она и обратилась к хозяйке, хлеба попросила.
– Да что ж у меня, – всплеснула Христя руками, – пироги по лавкам лежат?! – И пошла, и пошла...
Под вечер мать раздобыла где-то ржаную краюху. Она мел¬ко покрошила хлеб в миску, посылала солью, потом взяла бу¬тылку из-под подсолнечного масла, нацедила в нее горячей воды, поболтала и залила крошево. Получилась тюря. Она пос¬тавила миску на стол и пригласила Христю. Та в ответ и бровью не повела. С этой минуты между хозяйкой и нами ус¬тановилось недружелюбное молчание.
Мать не входит в хату, а вваливается, стуча промерзшими пимами, как подковами. Платок густо опушен инеем, ресницы и брови белы. Она оставляет у порога тугой мешочек с мукой и говорит:
– Сынок, стяни с меня рукавицы и быстро налей в чашку холодной воды, я, кажется, руки приморозила.
Стеная, она шевелит в воде онемевшими пальцами, a я тем временем стаскиваю с ее ноги тяжелый, подшитый войлоком валенок.
К приходу хозяйки мать успевает затопить печь.
Христя возится с поросятами, а мать раскатывает тесто, потом затирает его и засыпает в крутой кипяток колобки.
Христя входит в хату, не поднимая глаз, но я уверен, что она успевает увидеть все: и варево на огне, и кружок жира на подоконнике, и мешочек с мукой.
Доужинав, мать ложится спать, она очень устала. Ныряю под одеяло и я. Христя, поставив поближе лампу, садится за печью на кровать, кладет на колени подушку и чешет на нее густым гребешком. Под ногтем ее часто потрескивает.
Христя задувает огонь. В окно льется призрачный ровный свет луны.
И вдруг я обмираю: в белой ночной рубашке, босяком, Хрис¬тя осторожно ступает по полу. Так по нужде она не ходит. Я под одеялом тихонько толкаю мать. Храп прекращается. Христя тотчас замирает. Но опять рядом раздается тягучее; игыррр!. Я снова пытаюсь разбудить мать и вдруг чувствую, как ее пальцы крепко сжимают мою руку: мать не спит уже и все видит.
Бесшумно Христя минует лунную дорожку, и я успеваю за¬метить в ее руке миску. Она подходит к мешочку с мукой и развязывает его.
Назад возвращается, держа миску над высоко поднятый подолом.
– Спи, – шепчет мать. Я поворачиваюсь к стене и лежу е открытыми глазами. В хате тихо, слышно только, как Христя, накрывшись одеялом, похрустывает сухарями.
Просыпаюсь я от невероятного шума и воплей. Ужас охватывает меня: двери раскрыты и видно, как в сенях остервене¬ло пляшет пламя. Вокруг, гремя ведрами, мечутся люди.
– Ма-а-а! – кричу я не своим голосом. У порога с ведром в руках появляется мать:
– Ты чего? Не бойся! Я здесь, – и она исчезает, закрыв за собою дверь.
К радости моей мать вскоре возвращается, снимает прож¬женнее рукавицы, поправляет под платком волосы.
– Насилу потушили, – говорит она, тяжело дыша.
– А кто нас поджигал? – спрашиваю я.
– Да никто. Поросята ночью замерзли, сбили заслонку и за¬лезли в печь. А там еще жар был, солома слежалась. Они ее пятачками выгребли... Понял? А теперь одевайся. Уходим мы от Христи.
– А куда, мам?..
– К тете Тоне, помнишь, что нас сюда приводила – бригадирша. Она добрая. У нее будет хорошо. Торопись, я пошла за са¬лазками.
На легкие самодельное санки укладываем мы нехитрое наше добро: чемодан, узелок и мешочек с мукой.
– Анна! Погоди! – раздается голос Христи. Она торопливо подходит к нам:
– Ну, куда же ты, Анна? Прости меня бабу глупую. Оставай¬ся. Я уже обвыкла...
– Нет, Христя – отвечает мать,– спасибо за приют. Но хата у тебя холодная. Самой-то мне ничего, да ребенок...
– Ну, как знаешь. А ежели что не так возвращайся.
Мы шагаем с матерью молча, легко скользят за нами санки.

Продолжение последует


?

Log in

No account? Create an account