viktorkotl

Иная реальность

В поисках запредельного


Previous Entry Share Next Entry
viktorkotl

«ЭЛЬБРУССКАЯ ДЕВА»

«Эльбрусская дева»… Фольклорный персонаж, созданный богатым воображением альпинистской братии или фантом, обитающий в снежном высокогорье? Ответ, на наш взгляд, зависит от того во что ты сам веришь.
Если же проанализировать истории, встречающиеся в интернете, то окажется, что внимания заслуживают немногие. Среди них и рассказанная Леонидом Замятниным. Наберите эти имя и фамилию со словосочетанием «эльбрусская дева» и на экране появятся десятки отсылок к сайтам, на которых вопроизведен пережитый ленинградским альпинистом эпизод. Вернее, записанный им от лица зимовщика Приюта одиннадцати (что, как мы уточним ниже, не соответствует действительности и видел эльбрусскую деву сам Лео-нид Замятнин.
     История эта, произошедшая в 1972 году. в конце семидесятых легшая на бумагу, была опубликована в книге рассказов Леонида Замятнина «Такие высокие горы», вышедшей в издательстве «Эльбрус» в 1985 году. От этой публикации, а не интернетовских вариаций, мы и пойдем.



     Предваряет рассказ – как мы понимаем, для привязки к местности и исторической обоснованности – балкарская легенда: «В Баксанском ущелье живет легенда, красивая и страшная, как многие горские легенды. В старину все альпинисты, задумавшие покорить Эльбрус, заходили в балкарский аул Урусбиево (так назывался то-гда поселок Верхний Баксан), где нанимали местного проводника.

В одно прекрасное утро в Урусбиево появилась группа иноземных альпинистов. Но горцы в это время воевали с враждебным племенем, все мужчины были в походе. В ауле остались лишь глубокие старики, женщины и дети. Чужеземцы уже было отчаялись найти проводника, но им неожиданно повезло. С гор спустился юноша с ягненком в руках. С весны он жил с отарой овец на дальних пастбищах, ничего не знал о войне и потому не ушел в поход. Юноша согласился вести иноземцев на Эльбрус, хотя старики его отговаривали. Был он красив, силен и отважен. И любила его самая красивая девушка аула. Она тоже умоляла его не идти на Эльбрус. Но он все-таки пошел.
Небо было ясным, и только над восточной вершиной снежного исполина висело маленькое перистое облачко. Когда путники достиг-ли середины горы, началась пурга. Решено было спускаться, пока не поздно.
     – Вы не мужчины!– сказал им юный горец, и пошел к вершине один. Его долго ждали внизу, но он не вернулся. Когда улеглась непогода, его искали, но так и не нашли. Его любимая, узнав о случившемся, решила отправиться на поиски сама. Она поднялась на Минги-Тау (так называли Эльбрус балкарцы) и обнаружила тело возлюбленного в глубокой ледниковой трещине. В отчаянии обра-тилась она к Аллаху с просьбой не разлучать ее с любимым. Так обратилась она в ледяную Эльбрусскую Деву. Говорят, что встреча с ней на снежных склонах Эльбруса предвещает беду. Эльбрусская Дева не может простить людям гибели любимого и, ожесточившись от горя, до сих пор мстит всем без разбору».
     А вот и сам рассказ зимовщика.
    «Я так и считал бы эту легенду красивой сказкой, сочиненной экскурсоводами для развлечения туристов, если б сам не повстре-чался с ней однажды лицом к лицу.
     Это случилось лет десять назад. В ту весну я работал плотником на базе Московского университета на поляне Азау, у самого подножья Эльбруса. Вдвоем с начальником группы – старшим инженером Севой сооружали мы на склоне у реки Азау поворотные щиты для моделирования снежных лавин. По мере сил помогала нам роман-тически настроенная хрупкая девушка Лара, числившаяся по табелю техником. Сева не был альпинистом, но горы любил. Но горно-лыжником и полярным туристом он был опытным. И вот к нему в гости на несколько дней прилетела из Москвы его приятельница Лина. Ради нее Сева решил организовать поход к «Приюту одиннадцати» со спуском на лыжах с высоты 4200 до поляны Азау. Откро-венно говоря, затея эта мне не слишком понравилась: апрель месяц, пого-да неустойчивая, можно попасть в лавину. Но Сева все-таки уговорил меня. Идти решили вчетвером. Четвертой оказалась Лара.
     Сложные отношения были в нашей группе. Я безответно любил Лару, она – Севу, а Сева – Лину. Как относилась к Севе последняя я не мог бы сказать определенно. Согласился участвовать в этой «экспедиции» при одном условии: на маршруте – решающее слово остается за мной. Альпинистом я был среди них наиболее опытным. Сева раздобыл два каландровых двуспальных пуховых мешка и но-жовку для выпиливания снежных кирпичей на случай ночевки в снежной хижине. Рыть пещеры в снегу мне приходилось, но в снеж-ных хижинах я еще не ночевал.
Как я и предполагал, группа наша оказалась не очень мобиль-ной. Собирались мы долго и только в четыре часа дня поднялись до Старого Кругозора в вагончике маятниковой канатной дороги.
    Отсюда начиналась пешая часть нашего пути. От Старого Кругозора до строящейся станции второй очереди канатки, под названи-ем «Мир», бульдозерами была пробита в снегу серпантинная доро-га, по которой возили грузы вездеходы. Трикони наши увязали в грязи, перемешанной с мокрым снегом. На четверых мы несли два рюкзака и две пары лыж – для Севы и Лины. Девушки шли налегке. Очень скоро Лина начала отставать – сказывалось отсутствие акклиматизации. Погода портилась на глазах. Вот уже посыпала мел-кая снежная крупа. Я нервничал: слишком медленно, мы шли.
    До станции «Мир» добрались к восьми вечера, в темноте. Здесь жили монтажники.
Приход наш заметно обрадовал их. Оживился фанерный сарай-чик, заменяющий им кают-компанию. На столе появились замусоленные граненые стаканчики и какие-то подозрительные бутылки без наклеек. Аборигены рады были увидеть женские лица. А к тому же девушки наши были красивы.
     Мы вчетвером выпили немного водки, перекусили. Монтажники предложили нам остаться ночевать. Это было разумное предложе-ние. Но Сева стал настаивать на немедленном выходе наверх. А я не проявил должной настойчивости. Скорее всего, виновата в этом была Лара. Я боялся, что она сочтет меня трусом. Я хорошо знал путь к Приюту, был уверен в своих силах, я пошел, хотя понимал, что делать этого не следует. На Севу же, вероятно, действовало присутствие Лины. От обычного его благоразумия не осталось и следа. Ему хотелось продемонстрировать Лине свое искусство в строительстве эскимосских снежных хижин – иглу. И я промолчал.
Сразу за станцией «Мир» начинался глубокий снег. Дальше до-роги не было, и я начал топтать ступени, проваливаясь по колено. Занятие это было для меня привычным. Я любил топтать ступени в снегу. Снова сыпанула крупа.
     Минут через двадцать Лина остановилась. Ее мутило. И тогда Сева предложил нам с Ларой прокладывать путь до самого Приюта вдвоем. Они пойдут по нашим следам медленнее, как сможет Лина. Я согласился. Лара чувствовала себя хорошо. Я решил довести ее до Приюта, оставить там рюкзак и лыжи и вернуться к Севе, чтобы забрать его рюкзак и помочь довести Лину. Я понимал, что он тому времени изрядно с ней намучается.
Мы с Ларой прибавили шагу и скоро остались одни наедине с белым безмолвием. Шли молча. Подъем требовал четкого дыхания Луны не было, хотя нельзя сказать, чтобы стояла кромешная тьма. Снизу поднимался, странный серебристый туман, сильно ухудшающий видимость. Долго шли без остановок и уже успели взмокнуть. Я чувствовал, что: Приют где-то рядом. Вот, наконец, крутой; снежный взлет. А вот и темный прямоугольник слева по ходу.
    – Ларка, Приют!
    Она тоже увидела его и повеселела. Пройдя еще с полсотни ша-гов, мы обнаружили вместо Приюта большой черный камень.
    – Наваждение какое-то,– растерянно пробормотал я.
    Еще трижды мы принимали за Приют большие черные камни, ко-торых я никогда раньше не замечал, хотя много раз ходил по этому пути. Дело принимало скверный оборот. Кажется, я заблудился. На-чиналась пурга. Лара замерзла. Она прижалась ко мне.
     – Как хорошо. Какая надежная у тебя спина.
Решительность вернулась ко мне. Я представил, как приведу ее на Приют, как она обнимет меня. Уложу ее спать, поцелую в глаза и уйду в пургу, встречать Севу. А она будет лежать в спальном мешке с закрытыми глазами, как ребенок в конверте, и волноваться за ме-ня, и гордиться мной. Я рванулся вверх и вдруг, при вспышке молнии, увидел серебристый контур Приюта, но почему-то опять слева. Через мгновение Приют скрылся в этом душном, липком тумане. Странная погода. Ларка отстала. И тут я увидел спускающуюся сверху фигуру в плаще-серебрянке.
Кто-то из инструкторов альпинизма спускается в горы. Только они имеют такие плащи. Но почему один и в такое позднее время? Ведь альплагеря сейчас не работают. Да, вроде бы, и не сезон для восхождений. Смутное беспокойство охватило меня.
     А человек спускался мне наперерез, но почему-то не обращал на меня никакого внимания. Не слепой же он. Я двинулся навстречу. Крупа с ветром секла лицо и приходилось опускать его вниз. Пути наши пересеклись. Мы остановились в трех метрах друг от друга. Я поднял глаза и вдруг почувствовал, что волосы на моей голове на-чинают шевелиться. Я ощутил сильный озноб. Передо мной стояла женщина в серебристой прозрачной фате, ниспадавшей до босых ступней. Она была абсолютно нагой и поразительно красивой. Пря-мые черные, как вороново крыло, волосы падали на плечи, белое стройное тело, маленькие пальчики ног. Я отчетливо видел корич-невые соски девически острой груди. Но самым поразительным бы-ли ее глаза – огромные, черные, ледяные. Она смотрела мне в ли-цо, и я не мог отвести взгляда от этих пронзительных, гипнотизи-рующих глаз. Я забыл, кто я, где я. Я уже не владел собой, чувст-вуя, что тотчас пойду туда, куда позовут эти глаза.
Неожиданно кто-то тронул меня за руку. Я вздрогнул и обернул-ся. Это была Ларка. – Я замерзла. Ты шел так быстро, что я не мог-ла догнать тебя. Не бросай меня. Мне страшно. Когда я снова по-вернул голову, никакой женщины в белом не было.
     – Ты видела что-нибудь?
     – Нет. «Черт-те что,– подумал я,– а ведь этоЭльбрусская Дева. Если бы не Ларка...»
Я вспомнил про Севу с Линой, бредущих по нашим следам. Надо идти навстречу. Пропади он пропадом, этот Приют. Лина уже, наверное, выбилась из сил. А ведь оба спальных мешка – в моем рюк-заке! Следы заметает. Не дай бог, если они потеряют нашу тропу. За нас-то я не волновался. У нас хватит сил добраться до станции «Мир», если понадобится. Но Сева с Линой...
     И мы погнали вниз. К счастью, они не потеряли наши следы. Мы столкнулись, когда Лина уже совсем выбилась из сил. Ею овладело полнейшее безразличие ко всему окружающему. Хотелось просто лечь на снег и чтобы ее оставили в покое.


     «Горняшка. Ну и дураки мы с Севой». Надо было срочно что-то предпринимать. Пурга не улегалась. Находились мы где-то на высо-те 3900. Сева достал ножовку, проверил состояние снега и показал мне, как выпиливаются снежные кирпичи. Мы принялись пилить по очереди. Один пилил, другой клал стены. Нижний ряд начал он. Де-вушки, нахохлившись, сидели на рюкзаках. Лина бредила, Лара обнимала ее, пытаясь согреть. Спины их уже замело. Хижину мы со-орудили довольно быстро, настоящую эскимосскую иглу, как заявил Сева. Она была округлой, наподобие казахской юрты, только пони-же — в половину человеческого роста, с прямоугольным лазом вни-зу.
Мы выстлали пол полиэтиленом, разложили спальные мешки и залезли в них попарно: я с Ларой, а Сева с Линой. Лаз закрыли из-нутри снежным кирпичом. В пуховых мешках скоро стало жарко. Гу-дящая снаружи пурга совсем не ощущалась в хижине. Лара заснула на моем плече моментально. Точнее не заснула, а отключилась или вырубилась, как сказали бы электрики. Я тоже вскоре задремал.
     Проснулся от яркого солнечного света. Это Сева открыл лаз. Стояло утро. Удивительное. Ясное. Ослепительно белый свежевы-павший снег искрился в солнечных лучах. Покой. Безмятежность. Вот тебе и горы с их сюрпризами! Мы с Севой вылезли наружу, рас-кочегарили примус, вскипятили чай из снега и разбудили девушек. Они улыбались, потягиваясь, как пригревшиеся котята. Обе чувствовали себя хорошо после такой уютной, теплой ночевки. Позавтра-кали.
«Все же молодец Сева,– подумал я,– удачно получилось у нас с этой хижиной».
Ослепительное синее небо. Ясно видны обе вершины Эльбруса. Я вспомнил о встрече с «Эльбрусской девой». Мистика... Решил никому ничего не рассказывать: все равно засмеют.
Кто ж поверит в такое? Однако интересно выяснить, куда же я забрел вчера.
Лара схватила фотоаппарат. Сева с Линой занялись лыжами. Я крикнул им, что хочу немножко поразмяться и побрел вверх. Не-смотря на вчерашнюю пургу, следы мои можно было различить. Минут через пятнадцать прямо перед собой я увидел Приют. Вот это фокус! Я не дошел до него вчера каких-то двести метров. Но следы сворачивали влево, прямо на крутые ледовые сбросы. Здесь никто никогда не ходил. Вот откуда взялись эти чертовы камни! Мой след оканчивался в трех; шагах от ледового обрыва. Ох и лететь бы мне, сделай я вчера эти три шага. Мне опять стало не по себе. И я повернул вниз.
Лина с Севой уже надели лыжи. Сева катался грациозно.
– За мной,– крикнул он Лине и начал стремительно выписывать одну дугу за другой. Только снег фонтаном брызгал из-под кантов.
Лина свалилась на первом же повороте. Она не ушиблась, лишь вывалялась вся в пушистом снегу и хохотала, барахтаясь в сугробе. Сева помог ей подняться, что-то сказал, и они, начали медленно вычерчивать пологие дуги, спускаясь вместе, подсаживаясь на повороте и снова вырастая, пока не скрылись под склоном, словно танцуя какой-то странный танец.
Мы с Ларой восхищенно проводили их глазами, вздохнули с тай-ной завистью и, взвалив рюкзаки, побрели вниз, к станции «Мир». Там кончался хороший снег»...
Напомним, Леонид Замятнин вкладывает эту историю в уста безымянного зимовщика. Но то, что зимовщиком тем был Леонид, становится ясным, если обратиться к его повести «Эволюция лебедя», которую один из авторов этих строк опубликовал в 1994 году в редактируемом им (на тот момент независимом, то бишь частном) журнале «Эльбрус». Замятнин пишет, что в конце весны и летом 1972 года он работал на базе МГУ, где плотничал вместе с инженером и «построил огромный поворотный щит. Вероятно, он и по сию пору торчит на склоне над рекой Азау».
Совпадают также и герои поъема к Приюту одиннадцати.
Почему же Леонид выступил в истории об эльбрусской деве, опубликованной в книге, а впоследствии размноженной на десятках интернетовских сайтов, лишь передатчиком чужого рассказа? Этот литературный прием был подсказан ему редактором издания В. Кузьминым. О чем сам Валентин Гигорьевич рассказал нам, объяснив свою позицию тем, что негоже было автору, чей возраст при-ближался к полтиннику, выступать в роли распространителя басен и слухов (вспомним, время-то было советское!) роняя, к тому же, свое реноме профессионального горовосходителя.
Леонид вспылил, но потом согласился, да и не мог не согласиться – для Союза писателей Кабардино-Балкарии, где выходила его книга, был он человек чужой, кому-то переходящий дорогу сво-им изданием.
Был Замятнин личностью неординарной – сложной: ищущей, сомневающейся, рефлексирующей. Его повесть «Записки несостоявшегося человека», написанная в 1977 году, побывавшая, как писал все тот же Валентин Кузьмин, «во многих издательских портфелях, но так и не изданная, что вполне объяснимо, поскольку по-весть эта – о человеке интеллигентном, честном и нравственном, то есть наделенном качествами, с которыми в годы так называемого застоя «состояться» в общепринятом тогда смысле слова было не-просто, а подчас невозможно», ярко свидетельствует об этом.
Вот строчки из этой повести (к слову, опубликованной одним из авторов этих строк в 1990 году): «Мне уже сорок. Кто я? Проще все-го было бы ответить, заглянув в паспорт. Но в моем паспорте нет ни штампа о моей работе, ни штампа о браке. Лищь имя, год рождения и национальность. Так кто же я? Пытаюсь вспомнить себя с самого начала. Несостоявшийся боксер. Несостоявшийся футболист. Не-состоявшийся инженер. Несостоявшийся семьянин. Несостоявшийся поэт. Не слишком ли много для одного? С каких пор я стал так жесток к себе?
Человек ищет свое место в жизни,– говорят про таких, как я.. Не слишком ли затянулись мои поиски? Где оно, мое место? Чужого не надо. Не хочу ничего чужого. Так кто же я? Неужели – несостояв-шийся человек? Стоит ли в таком случае продолжать эту грустную игру под названием жизнь?»
Он жил в коммунальной квартире, где когда-то Алексанр Блок написал знаменитые строчки «Ночь, улица, фонарь, аптека…». Но жил в городе на Неве только зимой – вторую половину весны, лето и первую половину осени проводил в горах, где работал инструктором-горнолыжником в альплагерях и гостиницах Приэльбрусья.
Горы любил как жизнь: «Я связан со многими альпинистами. С одними вместе ходил на восхождения, других натаскивал на скалах и льду, водил на вершины, став инструктором альпинизма. Третьих знаю заочно по рассказам знакомых. И они знают меня. По горам ходит не так уж много людей (я имею в виду тех, кто ходит долго). В конце сезона мы узнаем, кто погиб в горах, с кем никогда больше не придется связаться одной веревкой. И у инструкторов альпинизма есть процент усушки-утруски. Круг старых моих друзей по горам медленно, но неумолимо сужается. Срабатывает закон вероятно-сти. Одна моя знакомая, сопоставив среднестатистический процент гибели инструкторов альпинизма и количество смен, отработанных мною в горах, подсчитала, что вероятность моей гибели составляет более пятидесяти процентов. Однако ничего. Все еще хожу. Бог хранит. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.
Что для меня горы? Трудно ответить однозначно даже самому себе. Конечно, это больше, чем спорт. Для меня это способ выжить. Это страна, куда я могу убежать и убегаю всегда, почувствовав, что жизненные силы мои на исходе. Быть может, это моя религия. Не представляю, как я жил без них четверть века».
Горы не раз проверяли его на прочность. И проверки эти по силам было выдержать далеко не каждому.
Начало семидесятых. Ледник Мижирги: «На восхождении на предвершинном гребне нас накрыла пурга. Я поленился надеть кас-ку, и камень, прилетевший сверху, пробил мне голову. Я пролетел по стене сорок метров – на всю длину веревки, связывающей меня с напарником. Впрочем, я был уже без сознания. Начались спасрабо-ты. Вертолет не смог сесть из-за непогоды. . И трое суток ребята несли меня на руках через очень трудный перевал в ущелье Дума-ла. Оттуда меня забрал вертолет. В тяжелом состоянии с вдавлен-ным переломом черепа я попал на операционный стол республи-канской больницы. В послеоперационной палате пришел в себя че-рез неделю…»
Здесь он задает себе в очередной раз вопрос: «зачем нужно лезть на гору?» и отвечает на него: «Что привлекает – риск, самоут-верждение, красота? Наверное, и то, и другое, и третье. Риск нужен. Вряд ли стали бы мы ходить по горам, если б занятие это было та-ким же безопасным, как подъем на кресельной дороге на склон Че-гета (заплатил сорок копеек, отстоял очередь и поезжай). На горе Удача и Беда ходят рядом. Вершина стережет наши промахи. Просто надо быть всегда начеку и не думать о худшем. Считать, что с нами это не произойдет.
Если появился страх, стоит прислушаться, переждать, остано-виться на время».
И поэтому уже через несколько месяцев он вновь в горах: «Заставляю себя работать на склоне через силу. Туристы считают меня «железным» мужиком. Они не догадываются, что после тренировок, заперев дверь на крючок, я падаю лицом в постель. Нет сил раз-деться. Все тело ломит. Ноют от лыжных палок запястья. Сводит то ноги, то брюшной пресс. ,
…Как всегда, Чегет возвращает меня к жизни. Снова я впереди своей группы, снова, приседая и вырастая, в метель и мороз танцу-ем мы свой горнолыжный танец на бугристом снежном склоне. Ветер свистит в ушах, и несется навстречу земля. И блестят счастли-вые глаза на измученных лицах моих учеников, старательно повто-ряющих все мои ошибки. Впервые в жизни они спустились с самого верха Чегета.
Выходит, я еще на что-то годен».
Ближе к тридцати годам он неожиданно даже для самого себя (как признавался в товарищеском кругу) начал писать стихи. Понят-но, о чем они были – о ставшей ему родной Кабардино-Балкарии, о величии вершин Кавказа, об обнаженности человеческих чувств.
Его первая книжечка (именно книжечка – 40 страничек в формате А 5), вышедшая в Нальчике в 1976 году, называлась «Снегопад». Всего 31 стихотворение вошло в нее, но кто мерил поэзию количеством строк?! Вот триптих «Кабардино-Балкария»:

1
Край нецелованных небес,
Крылатых рек.
Душе – простор.
И тонет мелкое в тебе
Перед глазами этих гор.

Снег недоступный,
Неземной –
Ни темных пятен,
Ни следов.
И ты светлеешь от снегов –
Причастен к Вечности самой.

2
Ущелье Ирик-Чат:
Снега и – ни души.
Как музыка звучат
Названия вершин.

Изящны, хороши,
Белы, хотя жара, –
Чегет-Кара-Баши,
Бжедух, Уллу-Кара.

Улар в густой траве
Мелькнул и был таков.
В кромешной синеве –
Кипенье облаков.

3
Запоминаю светил хоровод,
Оледенелую стену Донгуза,
Над Когутаем морозный восход,
Тень облаков на вершине Эльбруса.

Оцепенелых берез голоса
Я различаю в безмолвии белом;
Трудная нынче у них полоса,
Надо терпеть. Ничего не поделать.

Будут цветы и небес благодать.
Будут ручьи и апрельские слезы.
Надо суметь холода переждать,
Корни живые сберечь от мороза.

   И строчки, посвященные любимым горам, своего рода исповедь влюбленного в жизнь человека, познавшего радость бытия и своего предназначения:

Уж я потерянным не буду,
Разочарованным – едва ли,
Ведь я притрагивался к чуду.
Встречал восход на перевале.

Прекрасна жизнь. И даже в горе
Ее бранить навряд ли стоит –
Всё зачеркнуть,
уехать в горы
И захлебнуться высотою.

И другие – носящие символическое название «Ступени в снегу». Это, и жизненное кредо – не устраиваться в этом мире, а постигать его; это и смысл существования – не подгрести под себя, а оставить; это и одна из главных ценностей мира – товарищеские узы…

Ни в прежние дни, ни сейчас
Не ропщем на жребий, не плачем.
Надежный кусок не для нас.
Отнюдь. Мы привыкли иначе:

Колеса, времянки, шатры
И цепкий рюкзак за спиною.
Надежней в руках топоры,
Лопаты и ружья — порою.

Далёко уводят дела.
И так недоступны вершины.
Порой не хватает тепла.
На то мы с тобою мужчины.

Приучены бытом самим
Справляться с бедой в одиночку.
Спешим, чтоб оставить другим
Ступени в снегу или строчку.

И еще несколько строчек, которые, на наш взгляд, останутся в поэзии. Не могут не остаться – по глубине чувств, мыслей. позиции:

Гостей незваных не встречал
Штыком и автоматом.
Я был тогда постыдно мал:
Лишь восемь — в сорок пятом.

Давно завёл свою семью.
Вступаю в возраст поздний.
Но до сих пор
Всю жизнь свою
Делю на ДО и ПОСЛЕ.

Роясь в интернете, неожиданно наткнулись на повесть Василия Бетаки «Снова Казанова». А в ней воспоминания о Леониде. Невозможно не процитировать их: «Еще приходил в кружок Лёня Замятнин, по образованию инженер, а по любви поэт и альпинист. Во время камнепада ему камнем пробило голову, и иногда он надолго исчезал из-за сильных головных болей.
    С Лёней мы потом встретились в Париже в середине 90-х годов. Он сам рассказал подробно о своих путешествиях в заметках, опубликованных, кажется, в "Неве», но мне тоже хочется тут немного об этом поговорить. Уж очень необычным человеком был Лёня.
Альпинизм был безусловно основой его жизни. Каждый год лето он проводил в каком-нибудь альплагере, работая инструктором.
     На Кавказе Лёня познакомился с несколькими английскими аль-пинистами, которых водил на восхождения. И вот во время перестройки, когда открылись границы, один из англичан пригласил Лёню к себе. Естественно, денег на билет у Лёни не было, фактически была у него пенсия по инвалидности из-за пробитой головы, гроши, которые он иногда получал за публикации, да летом зарплата инст-руктора. Он, кстати, написал очень подробную книжку об истории советского альпинизма.
    Отсутствие денег Лёню не устрашило - он решил отправиться в Англию автостопом. По дороге остановился в Польше у знакомых по горам, немножко подзаработал, кажется, ремонтируя квартиры. Отправился дальше. Как Лёня раздобыл необходимые визы для своего первого путешествия, я не знаю, - вероятно, по альпинист-ским же каналам.
    Так или иначе, добрался он до Лондона, пожил с месяц у своего приятеля и захотелось ему в Шотландию – в горы. Лондонский аль-пинист тут же созвонился со знакомыми в Эдинбурге, и ребята ор-ганизовали весеннее восхождение на какую-то шотландскую горку.
    Тем временем, новые лёнины знакомые, альпинисты из Эдин-бурга, вспомнили, что их дочка познакомилась летом с дочкой жи-вущего в Париже чилийского архитектора. Познакомились девчонки в скаутском горном лагере. Было решено, что такое знакомство вполне обеспечивает Лёне приезд в Париж. Правда, телефона чилийца у шотландцев не оказалось, но адрес был, так что не беда - как в старые добрые времена отправили Лёню с рекомендательным письмом.
     Добравшись до Парижа, Лёня поутру постучался в дверь к со-вершенно незнакомым людям. Надо заметить, что ни французским, ни тем более испанским Лёня не владел, у него был весьма средненький английский, и все тут. Но Лёню с его письмом впустили и даже не сильно удивились. А в довершение всего чилиец оказался коммунистом, так что политические споры сопровождали лёнино парижское житье. Что, кстати, совершенно не помешало этим на-верняка славным людям на следующий год прислать Лёне пригла-шение, необходимое для получения визы.
Мне Лёня позвонил уже под конец своего парижского житья, ус-тав от музеев. Он прожил у нас последние несколько дней, мы гуля-ли по лесу с нашей ньюфкой Нюшей и болтали о том о сем. В част-ности он сказал тогда, что жизнь его переломилась после того, как ему в руки попало несколько стихотворений Цветаевой. До этого он собственно никаких стихов и не читал - не нужно ему было.
     От нас Лёня уехал в городок Шамони, чтобы оттуда взобраться на Монблан, там его ждали очередные альпинистские знакомые знакомых.
     В следующий раз он объявился в Париже года через полтора. Опять вначале жил у чилийца, а потом у нас.
На этот раз он приехал в Париж непосредственно после восхо-ждения на Монблан. Оказалось, что в предыдущий приезд взо-браться на Монблан не удалось, не помню уж почему. Так что на этот раз Лёня с Монблана начал. И уже после этого отправился ав-тостопом в Париж.
     Дело было осенью, рано темнело, автостоп в такое время не подарок. И вот стоял Лёня в темноте под дождем на дороге в Бур-гундии и голосовал. Наконец остановилась машина и из нее послы-шалось : «Ну, садись что ли, бля ! Чего стоишь?». Первая возник-шая у Лёни мысль была о том, что он допрыгался и у него начались галлюцинации, скажем, от голода - из-за полного отсутствия денег Лёня последние пару дней питался грецкими орехами с деревьев. Но фраза повторилась, причем тон произносившего стал более не-терпеливым.
Так что Лёне ничего не оставалось, кроме как залезть в машину. Ну а первый вопрос водителя был: «Воруешь?».
Новый знакомец оказался по профессии международным вором, правда, довольно зачуханным. Он все время жаловался на неспра-ведливость, на то, что его затирают более преуспевшие коллеги.
Лёня узнал, что международных воров в наши бюрократические времена поджидают разнообразные неприятности, и одна из самых страшных - это «попасть в компьютер». После такого перестают да-вать визы. С лёниным знакомцем именно это недавно произошло – он засыпался в Италии и сел в итальянскую тюрьму. В тюрьме как раз ничего страшного не было, но итальянцы сначала занесли его в компьютер, а потом выставили в Словению, поскольку в Италию он попал именно оттуда. И пришлось ему ехать дальше, минуя Ита-лию, что было совсем неудобно.
Неудачливый вор подобрал Лёню на своем пути из Женевы в Париж. Женеву он посещал по делу - украл там в магазине несколь-ко костюмов. Вор сразу пообещал Лёне отвезти его, куда тому нуж-но, только сказал, что надо сначала быстренько заскочить в аэро-порт.
В аэропорту на стоянке стояла машина, которую щедрый вор тут же предложил своему новому другу. Лёня отказался, объяснив, что он не только прав не имеет, но и водить не умеет. Тогда вор со вздохом перегрузил костюмы из одной машины в другую, после чего отвез Лёню к чилийцам.
Вообще же на этот раз Лёня приехал в Европу с тем, чтобы подготовить свое следующее путешествие. Оно должно было стать кру-госветным. Вокруг света автостопом! Начать он собирался с Сиби-ри, оттуда добраться до Аляски, потом в Калифорнию, ну и так да-лее...
Он очень беспокоился из-за прохождения тундры - необходимо было успеть проехать ее зимой, пока есть наст.
Лёня очень торопился - за полгода до этой нашей встречи наш общий приятель, хирург и детский писатель Семенов-Спасский, прооперировал ему меланому на ноге. Лёня очень хотел успеть.
А поездка в Европу была ему необходима для того, чтобы обзавестись нужным оборудованием (палаткой, хорошими ботинками), да и заручиться хоть какой-нибудь материальной поддержкой. Друзья-альпинисты свели Лёню с фирмами, выпускающими туристское оборудование и со спортивными журналами. В каком-то журнале он рекламировал ботинки, за что получил пару в подарок, ну и заплатили что-то. От какой-то фирмы он получил палатку нового образца на опробование...
В этот Лёнин приезд мы с ним виделись в последний раз. Он сумел организовать свое кругосветное путешествие, сумел пройти Сибирь и Аляску. Заболел он, кажется, уже в Калифорнии. Оттуда вернулся в Питер и через несколько месяцев умер.
Такой вот был удивительный человек, очень свободный».
А вот реплика об этом путешествии Леонида Замятнина, состоявшемся незадолго до его смерти в 1996 году, другого интернетовского пользователя: «Много лет назад один случайный попутчик рассказал мне о некоем своем знакомом, который в свои без малого 60 лет совершил зимнее путешествие автостопом из Петербурга в США через Чукотку. Как выяснилось сейчас, его звали Леонид Замятнин, он был альпинистом, писателем и поэтом, и, судя по этому короткому рассказу, человеком исключительного мужества».
О своем путешествии Леонид оставил заметки. Их тоже можно просчитать в интернете, еще раз отдав дань уважения мужеству этого удивительного человека: «Это ни в какое сравнение не идет с хитчхайкингом по Западной Европе. Там от Бреста до Лондона с переправой я добирался за два с половиной дня. Европа –- это фи-тюлька. Сейчас же я прошел 27,5 тыс. км. на попутном транспоте и из Нью-Йорка в Петербург (через Шенон, Ирландия) я пролетел по-следние 8 тыс. км. самолетом.
Сроки: стартовал из Петербурга 8 февраля, вернулся ночью в родной дом 30 сентября, т.е. без малого 8 месяцев. У меня была картонка и листы бумаги на которых крупными буквами я пишу место назначения. Садясь в остановившуюся машину, я четко знаю куда мне надо ехать, для это у меня есть подробные карты местно-сти. Зимой я еду в основном от автозаправки до автозаправки. Во-дитель видит эту дощечку, мой рюкзак, внешний вид, возраст. Ни в коем случае нельзя надевать черные очки, "блатные" кепочки. Во-дитель должен видеть твои глаза, и происходит психологическая игра. Если ты вызываешь доверие, то тебя возьмут.
Подбирают в основном только такие же чудаки, как ты сам, те, кто сами автостопили. Нормальные люди не берут и проскакивают мимо. А чтобы взяла женщина, да еще вечером, то это случается крайне редко. На Западе к автостопщикам привыкли и если они ви-дят человека с дощечкой, его подбирают, об оплате разговор не возникает. В России все совсем не так. Хочу заметить, что все это я вынес из собственного опыта, хитч-хайкингу я нигде не обучался. Постоянно путешествуя автостопом по Европе я подспудно послед-ние два года готовился к этой кругосветке».
И это осуществил неизлечимо больной человек, которому уже в сорок восемь поставили смертельный диагноз. Как он сам писал: «Анализ крови неумолим: лейкоз. Два года на бедрах и под мышка-ми набухают лимфоузлы. Вначале я не придал этому никакого зна-чения. Когда понял, что это серьезно, оказалось — поздно. Пятиде-сяти мне уже не будет».
Стоило ли жить, спрашивает он сам себя. Ведь «никто не будет обо мне плакать – ни жены, ни сына, ни дочери. Никого не оставлю сиротой. Чего ж я добился? В альпинизме – всего лишь кандидат в мастера: даже в горах слишком любил одиночество. В литературе – только что вышла из печати первая, тоненькая книжечка стихов. Не утонет ли она в книжном море?
В чем смысл человеческой жизни? Думаю, в том, чтобы успеть за отрезок времени, отпущенный тебе, успеть понять себя и мир, подняться духовно на более высокую ступень и тем самым внести гармонию в человеческое общество. в природу, в космос. Слишком поздно я это понял. Тает моя шагреневая кожа. С досадой конста-тирую – не успел»...


?

Log in

No account? Create an account